Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 2)
Однажды, когда белой, чистой, отглаженной тряпочкой она протерла стекло перед милым ликом Божьей Матери и готовилась поставить на подсвечник большую ароматную восковую свечу, Пречистая с иконы вдруг улыбнулась ей лучезарно, повела головой и поправила свободной рукой свой багряный убрус.
Этого просто не могло быть!
Но сидевший на коленях у Матери Младенец приподнялся, протянул к стоящим в храме людям ручку и тоже радостно улыбнулся.
Послушница Вера – будущая игуменья Олимпиада – в благоговении застыла, боясь пошевелиться и спугнуть чудесное видение. Но в этот момент какой-то человек слегка толкнул ее в спину, прошептав: «Сестра, свечу поставьте!» И стоило на мгновение двинуться, моргнуть – чудное видение растворилось, вместо оживших Пречистой Богородицы и Младенца вновь было перед нею только их изображение.
Память об этом видении навсегда сохранилась в сердце матушки Олимпиады, оно возникало в ее голове каждый раз в молитве перед чудотворной иконой. Она теперь точно знала, что за этим образом существуют живые, одухотворенные Божья Матерь с Младенцем. И стоит только с чистым сердцем обратиться к Ним с искренней молитвой, Они непременно ответят.
– Владычица! – в третий раз обратилась к Богородице матушка. Больше она ничего вслух не говорила, зная, что Пречистая видит ее душу, боль за доверенных ей сестер, за притесняемую обитель, за молчание колоколов, за опустевшие храмы. Кричало от горя сердце монахини, повторяя слова Спасителя, произнесенные Им в предчувствии страданий, и ее душа обливалась слезами: «Господи, пронеси мимо меня и моих чад, которых Ты дал мне, эту чашу! Пресвятая Богородица, умоли Своего Сына о милости!»
В храме стояла тишина – почти полная, потому что в дальнем углу у колонны плакали две молодые послушницы, прекратив уборку, они затаились в темном углу. То ли понимали, какая беда грозит им всем, то ли просто жалели старую матушку, почувствовав ее боль.
Матушка Олимпиада несколько раз перекрестилась и поклонилась до пола, словно подтверждая свое безусловное приятие любого решения Господа о будущем монастыря, каким бы горьким оно не оказалось, отдавая себя в полное подчинение Небесной воле, полагаясь на заступничество Пресвятой Богородицы.
Матушка попыталась встать, но не смогла, а только покачнулась. Послушницы метнулись и в мгновение ока оказались рядом с ней, поддержали ее, подставили с двух сторон свои плечи и не без усилия подняли игуменью на ноги. Подождали, пока она стояла с закрытыми глазами, пытаясь справиться с приступом болезненных судорог. Успокоившись, ласково улыбнулась испуганно смотревшим на нее девушкам:
– Принесите мне посох.
Одна из послушниц осторожно двинулась в сторону, матушка с благодарностью ей кивнула, подтверждая, что она справится, сможет стоять:
– Манюша, посох у моего места. Принеси.
Игуменья Олимпиада, опираясь на свой посох, пошла медленно, осторожно. Послушницы какое-то время смотрели ей вслед, а потом бросились за ней, догнали уже на паперти, не сговариваясь, склонились перед ней низко, крестообразно сложили ладони, попросили:
– Благословите, матушка.
– Господь с вами!
Большой красивый крест, что висел у нее на шее, она протянула по очереди каждой из сестер. Они поцеловали крест. Игуменья Олимпиада внимательно посмотрела на девушек:
– Не говорите никому, что видели. Идите. Исполняйте послушание.
Девушки снова поклонились и убежали в храм.
Матушка медленно, опираясь на посох, направилась к игуменскому корпусу.
К концу октября, когда листвы на деревьях почти не осталось, изредка начинал срываться снег. Впрочем, был он такой мелкий, что напоминал крупу и сразу таял, не долетая до земли. Уже давно убрали урожай в полях, вспахали землю и удобрили ее навозом. Ровные грядки монастырского огорода опустели, урожай овощей перенесли в подвалы. Коров стали редко выгонять на пастбище, хотя немного травы там еще оставалось, но возвращались они такие грязные, что перед дойкой приходилось каждую полностью мыть, поэтому проще их было кормить на месте – в коровнике. От частых дождей и стылых ветров и куры не показывали носа из птичника, да и неслись они плохо, переживая наступающий холод и уменьшающийся световой день.
В Александро-Невской сельхозартели крестьяне получили заработанную ими часть урожая, сезон тяжелого труда подходил к концу, селяне готовились к зиме.
В обители с раннего утра несколько сестер сметали в кучи большими метлами опавшие грязные, прелые, теряющие красоту листья, потом складывали их в мешки, чтобы сжечь за пределами монастыря.
Размашисто перекрестившись и низко поклонившись в пояс на Никольский храм, в который упиралась широкая прямая дорожка от входа в обитель, в монастырские ворота не вошел, а скорее вбежал шустрый мужичок Андрюша, на ходу сдергивая с головы неизвестного цвета потертую шапку, которую носил и зимой и летом. Не менялась и его видавшая виды одежка, иногда новыми оказывались только веревка, которой он подхватывал на поясе стеганый сюртук с чужого плеча, и старая котомка, изветшавшая, протертая до дыр.
Приходил Андрюша в монастырь всегда неожиданно, мог исчезнуть на долгое время, а появившись снова, оставался надолго, сколько ему хотелось. К нему привыкали, как к родному, но исчезал он тоже внезапно, ничего никому не сказав. Люди говорили, что бродил Андрюша по дорогам, от храма к храму, от монастыря к монастырю. Был он незлобив, как ребенок, доверчив, его любили. Многие с теплом привечали юродивого безгрешного человека, кормили, клали еду в котомку, позволяли у себя переночевать. Он всегда – просил ли чего или говорил кому-то о чем-то серьезно – смешно сдвинув брови, повторял часто, настойчиво: «Ради Христа!» Произносил он эти два слова медленно, с расстановкой.
– Ра-ди Хрис-та!
Его круглое улыбчивое лицо с детским выражением искренней радости – от мира, который он видел, и вины – неизвестно перед кем и за что, на любой паперти невольно привлекало внимание, ему охотно подавали. Часть милостыни Андрюша, взвесив в руках свою котомку, покачав головой, вдруг начинал раздавать. Собранные булочки и пирожки шли на угощение другим нищим, бедным старухам или гуляющим у храма детям.
В Акатовском монастыре всегда радовались приходу Андрюши. Вот и сейчас насельницы, убиравшие двор, помахали руками в ответ на его приветствие:
– Бог в помощь, сестрички!
Но блаженный не остановился, как обычно, поговорить с ними, рассказать новости, а быстро и решительно направился к ближайшему сестринскому корпусу, в который не то что мужчинам не разрешалось входить, но вообще никаким мирским людям.
Сестры застыли в недоумении.
Через минуту из сестринского корпуса выбежала испуганная, раскрасневшаяся сестра Васса, бегом направилась в игуменскую. За ней вышли еще несколько монахинь, они в растерянности остались стоять на улице.
Инокиня Васса, быстро пробежав по коридору игуменского корпуса, вошла в матушкину келью.
– Матушка, – мать Васса не решалась поднять на игуменью глаза, – в монастырь пришел блаженный Андрюша. Он…
Она не знала, как сказать такое:
– Безобразничает…
– Рассказывай.
– Зашел в сестринский корпус, на кроватях валяется в грязных сапогах, постели на пол сбрасывает и вещи…
– Подожди меня в коридоре, – прервала ее игуменья, – вместе пойдем. Посмотрим.
Через несколько минут матушка Олимпиада в сопровождении матери Вассы вышла в монастырский двор. Когда они подошли к первому сестринскому корпусу, там уже никого не было, исчезли куда-то и сестры, убиравшие листья. В это время вдалеке из Никольского храма вышла мать Анатолия, заботившаяся о церковной ризнице. Увидев игуменью, она бегом бросилась к ней.
– Матушка, вязать его надо! Не в себе Андрюша!
– Что делает?! – посмотрела в сторону храма игуменья.
– Он храм оскверняет! – чуть не заплакала обычно невозмутимая и молчаливая мать Анатолия.
– Пойдемте. Посмотрим, – направилась к церкви матушка Олимпиада.
Игуменья и инокини вошли в храм. Их глазам предстала страшная для любого христианина картина: от иконы к иконе, вдоль алтаря носился Андрюша, нахлобучив на голову шапку, в руках у него был мешок с грязными листьями, собранными сестрами. Из мешка Андрюша со странным гигиканьем разбрасывал мусор: листья с комьями грязи летели в образа, на красную ковровую дорожку, которая вела в алтарь, пачкали подсвечники, попадали в лампады. Десяток насельниц со слезами на глазах наблюдали за этим непостижимым действием: их дорогой Андрюша, которого они жалели, которому не один год помогали, сейчас осквернял любимый ими храм, их святыню!
– Матушка! – метнулась к игуменье мать Зоя, самая строгая из инокинь, от природы горячая, которой тяжелее других было наблюдать кощунство. – Остановите его!
Но печальная игуменья Олимпиада одним движением руки остановила речь сестры Зои. Та молча отошла в сторону, закрыла глаза ладонями и отвернулась к стене.
А у блаженного вдруг, откуда ни возьмись, в руках оказалась метла, из тех, которыми сестры убирали двор. Он покружился с ней по центру храма, старательно подмел листья у ног монахинь, а потом забегал, беспорядочно подкидывая листву вверх, перебрасывая ее слева направо. На секунду он остановился, как будто кого-то увидел, и снова быстро-быстро заработал метлой, будто от кого-то отбиваясь, кого-то прогоняя метлой: