Ирина Одарчук Паули – За окном (страница 1)
Ирина Одарчук Паули
За окном
Глава 1. Ритуал
В моей квартире нет часов. Точнее, они есть — в куче хлама на полке, куда я их забросила три года назад. Они тикают, но показывают какое-то другое время, время, в котором я больше не живу. Мое время определяет окно.
Оно здесь единственное. Большое, на всю стену, с трещиной в левом верхнем углу — наследие прошлогоднего урагана. Тогда ветер выл так, что казалось, кто-то пытается вырвать стекло, чтобы забрать меня. Я не пустила. Я никогда никого не пускаю.
Ровно шесть утра. Я знаю это без часов по тому, как свет падает на полированный подоконник. Сначала он лимонный, потом становится медовым, а к семи — уже жарким, золотым, как натопленное масло. Я пью кофе. Всегда черный. Всегда без сахара. Всегда у окна.
Соседний дом напротив — мой личный театр. Восемь подъездов, бежевый, весь в пятнах от недавнего дождя, как старая простыня. Я знаю его лучше, чем свою ладонь. На пятом этаже женщина в бирюзовом халате каждое утро вешает три белых полотенца. Ровно три. Никогда два, никогда четыре. Она кладет их через равные промежутки, как солдатиков на параде. На первом этаже, угловая квартира, живет старик, который каждое утро выходит на балкон и долго смотрит в небо, словно ждет сигнала. Иногда мне кажется, что он ждет инопланетян. Или смерти.
— Доброе утро, — шепчу я, поднося кружку к губам.
Пар идет вверх, смешиваясь с пылью в луче света. За четыре года я почти не разговаривала с людьми. Голосовые связки стали скрипучими, как половицы в коридоре. Иногда я включаю телевизор, только чтобы слышать человеческую речь, но его звук меня пугает — слишком громко, слишком близко. Окно не пугает. Оно держит мир на расстоянии.
Сегодня суббота. По субботам расписание меняется. В девять утра молодая пара из 47-й квартиры занимается любовью. Я не подглядываю, честно. Просто их спальня выходит прямо на мой обзор. Они не задергивают шторы — им плевать. Она смеется, запрокидывая голову, он что-то шепчет ей на ухо. Они такие живые, что мне становится больно.
Я отворачиваюсь. Смотрю на свою квартиру.
Кровать в углу, застеленная серым пледом. На спинке стула висит халат — я носила его пять дней подряд. Кухонный стол завален коробками от доставки. Еда приезжает ко мне сама. Я научилась заказывать все: от гречки до новой зубной щетки. Мой мир сузился до тридцати двух квадратных метров и одного вида из окна.
А потом он появился.
Это случилось четырнадцать дней назад. Сначала я даже не заметила — в доме напротив постоянно кто-то съезжает и въезжает. Но в 307-й квартире на третьем этаже три недели висело объявление «Сдается». А потом шторы ожили. Однажды утром вместо скучных белых занавесок там появились тяжелые, бордовые, почти черные. Я поморщилась — они перекрывали свет. Но через три дня шторы сняли. И повесили жалюзи. Металлические. Серые.
Тот, кто въехал, не хотел, чтобы его видели.
Это было ошибкой.
Потому что когда человек слишком старается спрятаться, он становится единственным, на что я смотрю.
Я ставлю кружку на подоконник. Протираю пыль на стекле (это важно — стекло должно быть чистым, иначе мир за ним кажется ненастоящим). И замираю.
В 307-й квартире кто-то стоит у окна.
Мужчина. Я вижу только силуэт — плечи, высокий рост. Он стоит абсолютно неподвижно. Руки вдоль туловища. Голова чуть наклонена.
Он смотрит прямо на меня.
Сердце пропускает удар. Я знаю, что из-за светового дня он меня не видит — солнце уже встало, стекло бликует, снаружи не разглядеть того, кто внутри. Я знаю это. Я сто раз проверяла.
Но он смотрит.
Три секунды. Пять. Десять.
Потом он поднимает руку. Медленно. И касается стекла со своей стороны. Именно касается — не машет, не стучит. Просто прикладывает ладонь к тому месту, где по ту сторону бетона и воздуха находится моя ладонь, лежащая на подоконнике.
Я отшатываюсь. Спотыкаюсь о пуфик и падаю на пол. Кофе разливается по линолеуму, собираясь в коричневые лужицы, похожие на материки.
Сверху, снаружи, доносится звук — как будто кто-то медленно, с наслаждением закрывает металлические жалюзи.
Ш-ш-ш-ш-ш-ш.
Я сижу на полу, прижимая ладони к груди, и чувствую, как мир сжимается. Мое окно больше не защита. Оно стало сценой.
И у меня такое чувство, что только что закончился пролог, и началась самая страшная пьеса в моей жизни.
Глава 2. Соседи
Я лежу на полу двадцать минут.
Кофе впитался в линолеум, оставив тёмное пятно, похожее на карту неизвестного острова. Мои пальцы дрожат. Я смотрю в потолок — там, в углу, паутина. Когда она появилась? Я не помню. Раньше я замечала всё.
— Встань, — говорю я себе вслух. Голос звучит чужеродно, будто не мой.
Я встаю. Подхожу к окну — осторожно, крадучись, как будто по минному полю. Жалюзи в 307-й опущены. Металлические ламели плотно прилегают друг к другу, не оставляя ни щёлочки
Он спрятался. Или его там вообще не было? Может, мне показалось? Бывает же — тень, отражение, игра света. Четыре года одиночества делают с мозгом странные вещи. Иногда мне кажется, что стены шевелятся.
Я беру свой дневник. Это старая тетрадь в кожаном переплёте, которую я веду с первого дня заточения. На первой странице написано: «Сегодня я не вышла. И завтра не выйду. Но послезавтра — обязательно». Послезавтра не наступило до сих пор.
Я открываю чистую страницу и пишу шариковой ручкой, сильно нажимая:
«День 1462. В доме напротив (подъезд №3, 3-й этаж, 307-я квартира) появился новый жилец. Мужчина. Рост выше среднего. Телосложение — спортивное или просто худое. Лица не видела. Он смотрел на меня 10 секунд. Потом закрылся. Я боюсь, что это не случайность. Я боюсь, что он знает, что я смотрю».
Я перечитываю последнюю фразу и зачёркиваю её. Нет. Нельзя показывать страх. Даже в дневнике.
Сажусь на своё обычное место — кресло у окна, левый угол, откуда открывается максимальный обзор. Из потрёпанной записной книжки достаю список. Я называю его «Актёры».
Вот он, этот список, выведенный аккуратным почерком:
1. Женщина с полотенцами (5-й этаж, 508). Ритуал: 6:15 утра — вывешивает три белых полотенца. 20:00 — убирает. По воскресеньям — оранжевое полотенце вместо центрального. Живёт одна. Гостей не водит.
2. Старик-астроном (1-й этаж, 102). Каждое утро 15 минут на балконе. Смотрит вверх. Иногда шевелит губами. Раньше курил, но полгода назад бросил. Я заметила, потому что пепельница исчезла.
3. Молодая пара (4-й этаж, 47). Он — Сергей? Она — Лена? (Он называет её «Лен», но точно не знаю). Ссорятся по средам. Мирятся по субботам. Любят заказывать суши. У них есть кот — рыжий, часто сидит на подоконнике.
4. Женщина с собакой (2-й этаж, 205). Маленькая болонка. Белая. Выходят гулять в 8:00, 14:00, 20:00. Женщина всегда в синем плаще, даже летом. Имя собаки — Кнопа (я слышала, как она кричит: «Кнопа, фу!»).
5. Профессор (4-й этаж, 411). Седая борода, очки. Каждый вечер зажигает настольную лампу и читает до полуночи. Умер в прошлом году. Новый жилец задернул шторы и не появлялся три месяца. Я скучаю по свету его лампы.
А теперь добавляю шестого:
6. Новый из 307. Неизвестно. Опасен? Или просто эксцентричен? Наблюдать.
Я закрываю тетрадь и снова смотрю в окно. Двор пуст. Деревья стоят неподвижно. Автомобили, припаркованные у тротуара, блестят на солнце. Всё как обычно. Но что-то изменилось. Качество воздуха, что ли? Или это я изменилась.
Сегодня я впервые за долгое время не смотрела на часы (которых у меня нет). Я смотрела на 307-ю и ждала.
Глава 3. Дождь
Четыре дня он не появлялся.
Жалюзи оставались опущенными. Я проверяла каждые полчаса — от утреннего кофе до глубокой ночи, когда в окнах напротив гасли последние огни. Ни щели. Ни движения. Только металлическая серая стена.
Я начала сомневаться, был ли он вообще.
На пятый день пошёл дождь. Не обычный осенний дождь, а настоящий ливень — с ветром, с грозой, с таким шумом, что вода заливала подоконник, несмотря на закрытую раму. Небо стало фиолетовым. В два часа дня пришлось включить свет.
Я сидела на кухне, ела гречку из пластиковой миски, когда краем глаза заметила движение.
Жалюзи в 307-й дрогнули.
Я замерла с ложкой у рта. Медленно, как в замедленной съёмке, ламели поползли вверх. Сначала показался тёмный пол, потом край стола, потом… он.
Он вышел на балкон.
Балкон у 307-й маленький, заставленный какими-то коробками. Но он стоял посередине, подставив лицо дождю. И он был совершенно голый.
Я подавилась гречкой. Закашлялась. Ложка упала на пол, но я даже не нагнулась её поднять.