Ирина Николаева – Урок для демиурга (страница 2)
Она закрыла несуществующие глаза и начала с самого начала.
Таисия Николаевна. Сорок пять лет. Брюнетка с короткой стрижкой, которую она делала раз в три месяца у дешёвого мастера возле метро. Карие глаза, которые в молодости называли «жгучими», а потом просто «уставшими». Родинка над левой грудью. Шрам на коленке от падения с велосипеда в семь лет. Грудь третьего размера, которая всегда казалась ей неудобной, но за которую её хвалили те немногие мужчины, что были в её жизни…
Она вспоминала своё отражение в зеркале ванной комнаты. Опустившиеся уголки рта. Морщинки у глаз от привычки щуриться без очков. Руки с коротко подстриженными ногтями, без лака.
И по мере того как детали складывались в картину, в белом пространстве что-то начало меняться. Не вокруг. Внутри её сознания возникла… плотность. Очертания. Сначала смутные, как тени на тумане. Потом чётче.
Она не видела их глазами. Она ощущала их как факт, как утверждение: «Вот моя рука. Вот её форма».
«Правая рука, – сосредоточилась она. – Шрам на среднем пальце – прибила в детстве калиткой.»
И в белизне, прямо перед её внутренним взором, проступил призрак пальца. Прозрачный, мерцающий, но узнаваемый. Он просуществовал несколько мгновений и растаял.
Усталость накрыла её, странная и глубокая, как после многочасового физического труда. Но вместе с усталостью пришло и ликование.
Она что-то может.
Она не просто болтающийся в пустоте «ноль». Она может создавать. Пусть пока только призраки воспоминаний. Но это было начало.
«Ладно, шиза, – мысленно бросила она в пространство, где, как она теперь знала, он был. Рассеян, слаб, но был. – Держись там. Я… я собираю себя по кусочкам. Как тот твой пушистый глазастый образ. Только, надеюсь, покрасивее».
Она снова погрузилась в воспоминания. На этот раз о теле. Об ощущениях. О том, как ноги устают после рабочего дня. Как спина ноет от долгого сидения за компьютером. Как болит голова во время мигрени – той самой, что, возможно, и привела её в этот мир, за который она отдала свою искру.
Боль. Она вспомнила боль. И это было странно приятно. Потому что боль – это ощущение. Ощущение – это жизнь.
Тук-тук. Тук-тук.
Ритм мира, который они спасли. Ритм её нового сердца, которого ещё не было.
А где-то в белой пустоте, в самой её ткани, слабо мерцала, набирая силу, одна-единственная, крошечная искра. Не золотая, как раньше. Теперь – сапфирово-белая. И в ней была эхо-память о женском смехе, о земной молитве и о словах, сказанных на пороге вечности:
«Возьми всё. Ты сможешь».
Он взял. И теперь им обоим предстояло найти друг друга в этом новом, чистом, пустом холсте, который он назвал нулевой заготовкой.
Начало было положено.
Глава 3
Белизна вокруг была уже не абсолютной. Она отступала, как туман на рассвете, уступая место смутным очертаниям. Пол под… нет, не под ногами – под той точкой, где фокусировалось её сознание, – обрёл едва уловимое свойство поверхности: не твёрдость, а сопротивление, похожее на плотный желатин.
Ант… Ее пушистик… Он был везде. Тёплое давление, обволакивающее намерение. Не голос. Звуки здесь были вторичны. Он набирал силу и все время был рядом.
«Не бойся. Дыши. Я здесь.»
Она не дышала. Дыхание было привычкой тела, которого не было. Но сама суть ей была понятна: ритм, успокоение, цикл. Она попыталась «выдохнуть» – выпустить наружу клубок смятения, боли в несуществующей груди и головокружительной, новой тяжести внизу живота.
Он принял этот выдох. Не поймал, а впитал в себя, как земля впускает дождь.
«Хорошо. Теперь – форма. Вспоминай.»
В её сознании, не по её воле, всплыли обрывки. Не картинки. Ощущения. Шероховатость школьной парты под локтями. Тяжесть мокрого полотенца на плечах после моря. Покалывание в онемевшей ноге. Калейдоскоп тактильных воспоминаний, лишённых визуального ряда.
«Это твой фундамент. Возьми то, что тебе ближе.»
Она ухватилась за память о шероховатости дерева – оно было честным, простым, настоящим. И передала это ощущение ему.
Пространство ответило. Белизна в шаге от неё приобрела текстуру. Не цвет, а именно свойство: сухое, тёплое, с едва заметными волокнами. Осязаемый образ.
«Да. Именно так.»
Он был восхищён. Его восхищение было похоже на тёплый свет, льющейся ей в макушку. И за этим светом пошёл поток информации – не слова, а целые блоки понимания.
Нет, не глазами. Поняла.Она увидела.
Это место… их пространство, которое уступало и поддавалось. Оно было создано. Из последнего рывка его воли, когда он, обессиленный столкновением с Фелтисером, забрал ее с собой. Из её жертвы, которая была не разрушением, а щедрым, безусловным даром: «Возьми всё. Спаси их». Эти два импульса – отчаянная попытка спасти и сохранить и безоглядная отдача – столкнулись в точке между мирами и застыли, не в силах ни прорваться назад, в искалеченный Айунар, ни кануть в небытие.
Они оказались в пустоте. В «черновике».
Глава 4
«Мэдем был идеальной тюрьмой, – делился Ант информацией. Создан Учителем для созерцания. Мой брат… Фелтисер… видел в этом вершину творения. Но это был совершенный стазис. Мы же… мы создали нечто иное. Пространство с потенциалом. Здесь ничего нет, пока мы не пожелаем. Здесь всё может быть.»
Его мысль коснулась болезненного. Айунар.
«Мы создавали его, глядя на твой мир. На Землю».
И она увидела это: два могущественных сознания, взирающих сквозь барьеры реальностей на голубой шар. Они видели его красоту – океаны, леса, смену времён года. И видели его «недостатки»: хрупкость, болезни, короткий цикл жизни, управляемый хаосом эмоций.
«Фелтисер говорил: «Мы уберём слабость. Оставим красоту. Добавим гармонию магии». Он хотел систему. Порядок. Чистоту. Эмоции он считал биологическим шумом, сбоем в работе разума».
В её сознании всплыл образ: Сурры в лагере, их шарики, мигающие тревожным красным при всплеске страха, гнева, или даже слишком сильной радости. Система сдержек и противовесов против человечности.
«Я спорил. Говорил, что без этого «шума» нет искусства, нет безумной храбрости, нет… любви. Но он был старшим. Его воля доминировала. Мы создали Ибблосы – не просто свитки знаний. Это были… протоколы. Инструкции по поддержанию порядка. Попытка записать идеал, как в ваших священных книгах, и заставить мир ему соответствовать. Айурское древо… попытка воссоздать ядро жизни, но подконтрольное, предсказуемое».
Горечь. Вина. Они текли от него рекой.
«Мы не творили. Мы конструировали. И, как плохие конструкторы, создали систему с фатальной ошибкой. Отрицая эмоции, мы загнали их вглубь, где они перебродили в чудовищные формы. А после катастрофы добавилась еще и внешняя угроза – сдерживаемая ярость Черной мглы».
Тай слушала, поглощая это знание. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только глубокая, щемящая грусть. За них. За этот мир. За себя.
«Ты была… непредвиденным фактором, – его мысль коснулась её, стала мягче. -Землянка. Носительница того самого «шума» в его чистом, неискажённом виде. Ты обратилась к изначальному коду, на котором строилась материя. К языку Учителя. Ты вскрыла защиту. Ты была Ключом не только к Мэдему. Ты была Ключом к истине».
Он помедлил, и следующая мысль была окрашена извиняющейся нежностью.
«И я использовал тебя. Как шанс вернуться. Я был слаб, отчаянно цеплялся за жизнь. Твой разум стал моим убежищем. Прости».
Она собрала все свои чувства – усталость, боль, странную благодарность за эту ясность, и ту новую, пугающую тягу к нему, что появлялась внутри – и выплеснула ему в ответ.
«Не извиняйся. Если бы не твоё «использование», я бы сошла с ума в том лагере от своей бездарности. Или меня бы уничтожил Бурве. Мы квиты. А теперь… хватит о прошлом. Я устала от грустных сказок. Ты сказал, здесь всё может быть. Докажи».
Вокруг них белизна дрогнула. Затем, медленно, как проявляющаяся фотография, из ничего возник пол. Настоящий пол. Из тёплого, полированного дерева, с сучками и трещинками. На нём лежал ковёр – не идеальный, а потрёпанный по краям, с выцветшим узором.
Она «упала» на него, ощутив всем своим существом мягкую ворсистость под… под спиной. У неё появилась тело? То есть все ее предыдущие попытки создавать себя по частям были зря? Или он просто давал ей время освоиться с новой реальностью?
Он материализовался рядом, опустившись на колени. Его форма была неустойчивой, мерцала, но это был он – тот же, что и в финале, только без следов ярости и боли. Просто уставший, красивый мужчина с сапфировыми глазами.
«Это твоя заслуга, – он коснулся рукой дерева пола. Ты пожелала «честности». Шероховатости. Несовершенства. Мир отвечает. Я лишь… направляю поток».
Он посмотрел на неё, и в его взгляде была вся вселенная, учившаяся говорить на языке одной-единственной, несовершенной, бесконечно дорогой ему души. Ради которой он, повинуясь внезапному порыву, забрал ее с собой, не дав окончательно исчезнуть. Когда она стала ему так близка?
Глава 5
Сознание, плывущее в океане небытия, – это одно. Спина, прижатая к шершавому ковру, – совсем другое. Тай лежала, ощущая каждую ворсинку. Это было чудовищно, невероятно, прекрасно. Она заставила себя «вдохнуть» – и в груди возникло странное движение, похожее на расширение, а в носу – призрачный запах старой пыли и дерева.
«Так… вот как это», – прошептала она настоящим, срывающимся голосом. Звук был чужим и родным одновременно.