Ирина Николаева – Рождество в Конфетбурге (страница 2)

– О, проснулась, голубушка! – голос у женщины был низким, густым, медовым, как хороший фруктовый сироп. Он заполнил комнату, сделав ее еще уютнее. – Уж я думала, до самого Сочельника проспишь. Целые сутки под одеялком сопела, как тесто на опаре.

– Где я? – прошептала Мария. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от долгого молчания.

– В кондитерской «Сахарный крендель». Я – Агата, хозяйка. А ты у меня под ноги свалилась позавчера вечером, когда я несла огромный поднос с имбирными домиками на ярмарку. Ты меня, можно сказать, спасла – впереди люк открытый был, мне из-за подноса не видно, надо городовому пожаловаться. А тут ты. Мы потом с булочником тебя ко мне привезли. Я тебя еле в чувство привела, накормила бульоном с гренками, ты уснула, как сурок. Спишь, милочка, почти что двое суток.

Мария с трудом соображала. Ее мысли путались, цепляясь за обрывки: пронзительный визг тормозов, слепящий свет фар, холод асфальта… Нюся. А здесь – эта невообразимо уютная пекарня, добродушная, как булка из печи, Агата и этот дивный, невозможный, сбивающий с толку запах сладкого.

– Я… меня сбила машина, – выдохнула она, впиваясь взглядом в лицо Агаты, ища в нем понимание, подтверждение кошмара. – Был снег, я переходила дорогу…

Агата нахмурила густые седые брови, подошла ближе и внимательно, без суеты, посмотрела на нее. Ее взгляд был острым, проницательным, не соответствовавшим ее уютной внешности.

– Машина? Не знаю я таких диковин. Карету, что ли, самоходную? Нет, милочка, ты просто с ног свалилась от усталости да на голодный желудок. Замерзшая, дрожащая. У нас тут, в Конфетбурге, такое перед большим Праздником Серединной Зимы не редкость. Все бегают, суетятся, забывают поесть вовремя. Ты наша, местная, что ли? Из дальних деревень? Имя-то твое как?

Конфетбург. Праздник Серединной Зимы. Слова звучали как отзвук из детской книжки. Мария, игнорируя легкое головокружение, встала. Она подошла к большому, почти сказочному от морозных узоров окошку, и растерла ладонью кружок на стекле.

То, что она увидела, заставило ее забыть как дышать.

За окном был город, но город из самой сладкой и волшебной сказки. Домики с крутыми, покатыми крышами, покрытыми не черепицей, а чем-то вроде глазурованного песочного теста, были украшены не электрическими гирляндами, а гирляндами из нанизанных на прочные нити леденцов-петушков, карамелек в бумажках и засахаренных долек апельсина. На центральной площади, вымощенной плиткой в виде коврижки, возвышалась огромная ель. Но она была не живая, из хвои – она была целиком вырезана из полупрозрачного, сверкающего, как горный хрусталь, изумрудного леденца! Солнце, пробиваясь сквозь зимнюю дымку, зажигало в ней миллионы радужных бликов. И на этих леденцовых ветвях висели не шары, а настоящие имбирные пряники, глазированные печенья в виде звезд и месяцев, золоченые лесные орехи и шоколадные фигурки зверей.

Люди, сновавшие по площади, были одеты в теплые, яркие одежды: женщины в пышных юбках и корсетах, мужчины в жилетах поверх рубах. Многие несли плетеные корзины, откуда выглядывали батоны в форме закрученных косичек, пироги с решетчатой верхушкой, через которую проглядывал румяный яблочный джем. И все они – почти все – были упитаны, улыбчивы и довольны жизнью. И мужчины с окладистыми бородами, и женщины с пышными формами. Никто не сутулился, не втягивал живот, не пытался казаться меньше. Полнота здесь выглядела естественной, здоровой, уютной, желанной. Это был мир, где видимо царила сытость, добротность, сладкий вкус жизни в самом прямом, буквальном смысле.

– Красиво, да? – Агата подошла к ней, протягивая глиняную кружку с душистым паром. – Готовимся. Скоро Сочельник. Будем Сахарную Ель зажигать, гулять, угощаться. Пей, согрейся.

Мария взяла кружку дрожащими руками. Тепло от нее было реальным, обжигающим пальцы. Она сделала маленький глоток: крепкий травяной чай с медом, имбирем и щепоткой перца. Вкус был ярким, ясным. Она не спала. Это не была больница, не бред от лекарств. Она чувствовала все – шершавость глины кружки, сладость на языке, тепло в груди. Реальность этого мира давила, была слишком плотной, слишком детальной, чтобы быть вымыслом.

– Я… мне нужно домой, – слабо сказала она, и в голосе прозвучала настоящая, глубокая тоска. – У меня там… кошка. Ее некому покормить. Она одна.

– Кошка? – Агата искренне удивилась, поставив руки в боки. – Редкий у тебя зверь, это чтобы мышь ловить? Ну, раз уж пришла в себя, то можешь идти, конечно. Только куда, милочка? Судя по речи да по глазам, ты вроде как не местная. И имя твое я в наших краях не слыхала.

Мария замерла. Сказать правду? «Я из мира, где полнота – это стыд, где гирлянды электрические, а меня только что сбила машина»? Ее сочтут либо сумасшедшей, либо… она сама не знала кем. Страх за Нюсю боролся с инстинктом самосохранения в этом сладком, но чужом месте. Она выпила чай до дна, и какое-то решение пришло само собой, простое и ясное, как рецепт. Пока она не поймет, где очутилась и как отсюда вырваться, нужно выживать. А выживать она умела только одним способом.

– Меня зовут… Мэри, – сказала она, выбрав наиболее близкий, нейтральный вариант, отсекая часть себя. – И я… я очень хорошо умею печь. Могу помочь вам по кухне. За еду и проживание. Пожалуйста.

Агата оценивающе, по-хозяйски посмотрела на ее руки – не тонкие и ухоженные, а рабочие, с крепкими пальцами, привыкшими замешивать, раскатывать, лепить. Взгляд ее смягчился. Она кивнула.

– Ладно, Мэри. Помощь мне перед праздником и впрямь не помешает – дел по горло. Руки-то у тебя, гляжу, знающие, не боятся труда. Оставайся. Вот тебе фартук. – Она сняла со стула чистый, хотя и поношенный фартук. – Начнем с песочного теста – к вечеру нужно сто корзинок с лимонным кремом. Мука в синем ларце, масло в погребе, охлажденное. И надо сходить за ванилью. Покажи, на что способна.

Глава 4

Первая вылазка на улицу Конфетбурга оказалась короткой, но ошеломляющей и запоминающейся. Агата отправила Мэри на соседнюю улицу, в лавку специй за ванилью. Воздух здесь был не просто морозным, а сладковато-морозным, с нотками жженого сахара и дымка из труб. Под ногами скрипел не просто снег, а снег, припорошенный кокосовой стружкой, которую словно рассыпал неуклюжий подмастерье из соседней пекарни. Архитектура была плотной, приземистой, и каждый дом словно старался перещеголять соседа в изобилии: карнизы были украшены фигурками из безе, на дверных ручках висели имбирные венки.

Но больше всего Марию поразили люди. Полнота здесь была не просто допускаемой – она была эстетическим идеалом. Пышные бедра, округлые животы, щеки, похожие на персики, – все это подчеркивалось кроем одежды: приталенными корсажами, широкими поясами на самой талии, юбками-колоколами. Худоба же, напротив, выглядела сиротливо, вызывала сочувственные взгляды. Мария, которая была лишь слегка полноватой, чувствовала себя гадким утенком, едва не столкнувшись с дамой в бархатном платье, от которой пахло миндалем и розовой водой. Та с удивлением оглядела ее и добродушно протянула: «Кушай побольше, дитятко, а то ветром сдует!» Это было так непохоже на язвительный шепот за спиной в ее мире, что у Марии-Мэри комок встал в горле от смеси обиды и неловкой благодарности.

Но настоящий культурный шок ждал у лотка с уличной едой. Там продавали не шаурму и хот-доги, а «снежные облака» – взбитую в плотную пену сладкую вату, наматываемую на палочку и посыпанную блестками из растопленного сахара; жареные в масле вафельные трубочки с заварным кремом; и что-то вроде шашлыка, но нанизаны были не куски мяса, а зефир, кусочки мармелада и чернослив в шоколаде. Пища здесь была не просто калориями, а развлечением, искусством, социальным ритуалом.

Вернувшись в «Сахарный Крендель» с маленьким свертком, Мария чувствовала себя так, будто вернулась с другой планеты. Единственным спасением от шока была кухня.

И вот она стояла у широкого деревянного стола, посыпанного тонким слоем муки. Прохладное сливочное масло, скрипящий сахар под пальцами, желтки яиц, яркие, как маленькие солнца. Агата, не мешая, наблюдала из угла, где замешивала дрожжевое тесто.

Процесс приготовления здесь не был списком действий. Для Марии-Мэри он стал медитацией, якорем в этом сладком безумии. Каждое движение было знакомым: добавить масло в муку, чтобы получилась крошка. Это она делала тысячи раз. Холод масла, шелковистость муки – тактильные ощущения были реальны, они не могли обмануть. Добавить желтки, несколько капель ледяной воды из кувшина. Собрать тесто в шар, не замешивая, только соединяя. Этот комок в руках был первым по-настоящему знакомым, своим предметом в этом мире.

Она раскатывала пласт, и ритмичные движения скалки успокаивали пульс. Вырезала формочками кружки, вдавливала их в маленькие жестяные формочки. На миг она забыла про Конфетбург, про сахарную ель, про Агату. Она была просто Марией, которая печет. И в этой простоте, в этой мышечной памяти, жила надежда. Если здесь действуют законы теста – масло должно быть холодным, духовка горячей, – значит, где-то здесь есть и законы, которые привели ее сюда. И, возможно, законы, которые позволят вернуться.

Пока же ее мир сузился до стола, до аромата цитрусовой цедры в лимонном креме, который она готовила на водяной бане, и до добродушного, но оценивающего взгляда Агаты. Мир, пахнущий корицей и тайной, принял чужую Марию, ставшую Мэри. Но принял пока только на кухне. И на ее фартуке, как и на фартуке Агаты, теперь тоже были пятна от муки.