Ирина Назаренко – Надежда ворона (страница 2)

Теперь она – дерзкая, отчаянная, готовая на всё ради любви, та самая «Леди Макбет Мценского уезда». Надя переносится в тёмные покои купеческого дома, ощущает жар от горящих свечей, слышит шёпот за спиной. И вот её движения становятся резче, взгляд – пронзительнее.

А бывает, что она – Соня Мармеладова из «Преступления и наказания»: скромное коричневое платье, тонкий платок на плечах. Надя‑Соня стоит у окна, глядя на дождливую улицу, и в её глазах – не осуждение, а тихая, всепрощающая любовь: «Страдание – это и есть счастье».

А вот перо замерло над белой бумагой: Надя пишет письмо: «Я к вам пишу, чего же боле…» Она чувствует, как ветер треплет пряди волос, пахнет свежескошенной травой, и на миг ей кажется, что Онегин вот‑вот появится из‑за деревьев.

Каждая прочитанная книга дарила ей новую судьбу, новые переживания. И в этих перевоплощениях она находила то, чего не хватало в обыденности: возвышенную любовь, страсть, драматизм, героические испытания. Страницы, словно портал в другие реальности, приглашали её примерить на себя жизнь великих литературных женщин.

Надя закрывает книгу, но ещё какое‑то время сидит неподвижно, пока остатки воображаемого мира окончательно не растворятся в воздухе. Потом аккуратно ставит том на полку – до следующего раза, когда ей снова понадобится сбежать в чужую судьбу, чтобы на время забыть о своей.

Обычно до полудня читатели не приходили, и к этому времени в библиотеке начинали появляться коллеги. В дальнем углу уже слышалось неторопливое шуршание: это Лев Константинович, пожилой полноватый мужчина с редеющими седыми волосами и в старомодных круглых очках, перебирал карточки в каталоге.

– Доброе утро, Лев Константинович! – поздоровалась Надя.

– А, Наденька! – Он поднял голову, улыбнулся, и морщинки вокруг глаз сложились в дружелюбную паутинку. – Доброе, доброе. Вот, привожу в порядок раздел краеведения. Знаете, в школе я всегда говорил ученикам: систематизация – это не рутина, это искусство упорядочивания мыслей. А «история не любит беспечных – она помнит всё».

Он не признавал никакой цифровизации и электронных систем и по старинке пользовался бумажными каталожными карточками. Аккуратно вложив последнюю карточку в ящик, провёл по нему ладонью, словно погладил любимого кота.

Лев Константинович действительно раньше преподавал историю в школе – и до сих пор порой забывался, обращаясь к коллегам как к классу: «Обратите внимание, молодые люди!» или «Запомните этот факт – он пригодится». В библиотеке он находил ту же тихую радость, что и в школе: возможность прикасаться к знаниям, бережно передавать их тем, кто готов слушать. Ну и вообще нужно же чем‑то заполнять пенсионерские будни.

Пока Надя разбирала коробки с новыми поступлениями книг, из служебного помещения появилась Маргарита Феоктистовна – сухая, изящная женщина без определённого возраста, с диапазоном от 55 до 75. Её безупречно уложенная причёска и яркий макияж создавали образ, будто сошедший с полотна Фрагонара: нечто между игривой торжественностью и царственной непринуждённостью. На шее восседало массивное ожерелье с аметистами, а на пальцах дерзко вспыхивали разноцветными огнями крупные перстни, словно прихваченные из другой эпохи.

– Надюша, душенька, вы не поверите! – Она подплыла к столу, шурша фатиновой юбкой. – Вчера я совершенно случайно побывала на удивительной выставке – словно очутилась в мире великого Булгакова. Всё было так мистически: приглушённый свет, старинные предметы, будто сошедшие со страниц романа… Уверена, это не случайно. Моя покойная маман всегда говорила: знаки судьбы встречаются повсюду, нужно только внимательнее смотреть.

Надя улыбнулась, не отрываясь от коробок с книгами:

– Красиво звучит, Маргарита Феоктистовна.

– О, вы даже не представляете! – Та всплеснула руками, звеня массивными браслетами. – Моя маман была писаной красавицей и вращалась в литературных кругах. Сам Эрнст Неизвестный лепил с неё бюст – правда, он так и не был завершён, но эскиз сохранился. А Андрей Вознесенский посвятил ей целых три стихотворения и даже подписал сборник: «Эх, Лиля, почему мы не встретились в те дни?». Конечно, меня назвали в честь булгаковской Маргариты – мама всегда говорила, что это предопределило мою судьбу.

Она кокетливо поправила ожерелье и огляделась с видом королевы, осматривающей владения.

– Кстати, – добавила она, понизив голос, – вчера я переставляла книги в отделе русской классики и почувствовала… странное волнение, потом лёгкий шорох. Словно дух Эммы Бовари решил прогуляться между стеллажами. Вы ведь знаете, что места, где хранятся старые книги, особенно чувствительны к тончайшей энергетике?

Лев Константинович, услышав это, деликатно кашлянул:

– Маргарита Феоктистовна, опять ваши мистические теории? – В его голосе не было насмешки, лишь добродушное недоумение. – Книги – это прежде всего знания. Вот, например, этот новый справочник по истории книгопечатания… – Он протянул ей том. – Здесь куда больше волшебства, чем в вашем мистицизме.

– Знания без мистики – как чай без сахара, – парировала Маргарита Феоктистовна, но книгу взяла, с любопытством разглядывая переплёт. – Хотя, должна признать, оформление превосходное.

Надя молча наблюдала за этой маленькой сценой и слегка улыбалась. Лев Константинович со своей верой в порядок и логику, Маргарита Феоктистовна с её театральными рассказами – они были как две стороны одной книги: одна – строгий шрифт на белой бумаге, другая – витиеватые маргиналии на полях.

Надя невольно сравнивала коллег с героями любимых книг: Лев Константинович напоминал ей мудрого, неторопливого Платона Каратаева, а Маргарита Феоктистовна – эксцентричную, полную тайн Анну Шерер.

Вернувшись домой после работы, Надя предвкушала очередной тихий вечер. Покормив кота Гешу, она подошла к стеллажам с книгами. Дома у неё тоже была своя библиотека, которая была ее гордостью – коллекция редких томов, но не просто собрание раритетов, а уникальные издания, которых не найти ни в одной библиотеке. Здесь хранился подлинник «Фауста» Гёте (Faust, Eine Tragödie) в издании 1808 года с пометками на полях, оставленными неизвестной рукой; потрёпанный том «Ключа Соломона» (Clavicula Salomonis) на латыни, где каждая страница была украшена загадочными символами; рукописная копия «Книги Еноха» на старославянском с иллюстрациями, выполненными киноварью и сусальным золотом; сборник персидских суфийских притч – «Гулистан» Саади; альманах алхимических трактатов XVI века, где формулы и рецепты соседствовали с астрологическими картами.

Но среди этих сокровищ была одна особенная книга – та, что Надя с мамой купили много лет назад на восточном базаре в Самарканде. Она помнила тот день, как вчера.

В воздухе витал аромат пряностей, жареного миндаля и тягучего опиумного дыма. Среди разноцветных тканей и медной утвари прятались лавки антикваров. В одной из них, в углу, сидел старик‑араб с лицом, изрезанным глубокими морщинами; его глаза светились странным, почти неземным светом, а в руках он держал курительную трубку.

Женщины разглядывали древние манускрипты и потрёпанные временем тома, как вдруг обнаружили её – тяжёлую книгу в кожаном переплёте с потускневшими серебряными рунами. На корешке едва читалась надпись на незнакомом языке – то ли старославянском, то ли каком‑то неведомом диалекте.

Страницы из желтоватой бумаги, исписанные причудливыми символами, светились приглушённым бирюзовым светом и словно двигались при долгом взгляде. Когда Надя коснулась обложки, старик вдруг произнёс на ломаном русском с гортанным акцентом:

– Не всякий достойна раскрыть её тайна. Но кто прочитать её, видеть мир иначе. Он познать то, что скрыто от других… но плата за знание…

Мама не дала ему договорить и отмахнулась:

– Чушь и мистика!

Старик посмотрел на неё так пристально, что она замерла. Книга стоила немыслимых денег, но мама, увидев, как загорелись глаза Нади, достала кошелёк:

– Эх, ладно. Иногда нужно позволить себе волшебство.

Надя часто брала книгу с полки: листала страницы, вчитывалась в странные символы, пыталась разобрать обрывки фраз на разных языках. В ней будто смешались отрывки из алхимических трактатов, средневековых легенд и стихов, которых она нигде больше не встречала.

Она поставила книгу на место и направилась на балкон – открыть окно, вдохнуть прохладный вечерний воздух. И замерла.

На перилах сидел чёрный ворон. Не шевелился. Только глаза – яркие и острые – смотрели прямо на неё. Птица была необычайно красива: перья глубокого чёрного цвета с металлическим блеском переливались при каждом движении.

Надя медленно подошла ближе. Птица не шелохнулась. Она протянула руку, но ворон даже не вздрогнул. Тогда Надя принесла из кухни кусочек хлеба и положила на перила. Птица лишь склонила голову, будто изучая её, но к еде не притронулась.

– Ты откуда взялся? – спросила Надя.

Она присела на стул, не отрывая взгляда от птицы. Ворон не улетал. Он сидел и смотрел. И в его взгляде было что‑то, от чего по спине пробежал холодок – не страх, а странное ощущение, будто птица смотрит не на неё, а сквозь неё.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.