Ирина Муратова – Столкновение (страница 8)

Слёзы сливали мерцающий свет медленно плывущего берега в бесформенное радужное пятно. «А может, и не надо ничего придумывать? Взять, да и броситься в воду с пароходного борта. И никто не заметит, была я на свете или не было меня вовсе. И разом прекратятся все мои мучения…», – Люба даже и не поняла, что последние слова произнесла вслух. Она опомнилась, резко вздрогнув от чьего-то неожиданного прикосновения.

– О-о, так проще простого, милая девушка, – возле неё стоял Некто, обхватив Любину руку чуть выше локтя. – Я не спорю, что иногда добровольная смерть есть вынужденная жертва во имя чего-то там великого, история знает немало подобных примеров. Но я совершенно уверен, что в вашем случае сей выход из положения – неприемлем.

Люба, испугавшись, машинально, рывком отдёрнула руку.

– Почём вы знаете, каково моё положение? Кто вы такой?

Некто оказался не страшилищем и не милиционером, а симпатичным молодым человеком лет двадцати пяти. В электрическом освещении корабля пред Любой предстало совершенно доброе лицо с всклокоченными от ветра тёмно-русыми вихрами над ним. Встречаются среди человеческих лиц такие редкие лица, что излучают исключительно только свет и доброе тепло. Люба стала действительно с искренним любопытством всматриваться в новоявленного попутчика, и её испуг, естественно, улетучился.

– Кто вы? – мягче повторила она.

– Я? Археолог, – улыбнулся простой, широкой улыбкой Некто.

Люба провела пятернёй по своим шикарным волосам. И продолжала молчать, не зная, что же делать дальше.

– Меня зовут Владимиром. Вполне распространённое славянское имя. Красивое, звучное, и перевод что надо: «владеющий миром» или «властелин мира», – без всякой скромности болтал Некто, – но имя обычное, не вызывает удивления.

– Почему? – растерянно спросила Люба, продолжая находиться в смятении, в состоянии, когда не соображаешь ещё, как именно себя вести с незнакомым человеком, нежданно-негаданно появившимся возле тебя, и что ему отвечать.

– Потому что оно привычное для нас. Ну, если б я назвался… Ксенофонтом, вы бы обязательно удивились, тут же рассмеялись бы и сказали: «Какое редкое древнее имя!» Нет?

– Да, – кивнула Люба, облизнув сухие губы, и недоверчиво усмехнулась.

– Кстати, Ксенофонт – древнегреческое имя. А как зовут вас, милая девушка?

Люба сделала полшага назад и протянула руку.

– Извините, я растерялась, вы так внезапно возникли… Я Люба.

– О, Любовь! Великолепно!

– Да уж… То, что никогда не кончается, – с издевкой повторила она слова Нечаева.

– И с таким потрясающим именем вы хотели отправиться на дно морское?! – Владимир потряс её мягкую ладонь.

А Люба вдруг с откровенной яростью взметнула на него горящие карие глаза: мол, не ваше дело, не вмешивайтесь.

– Нет-нет, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела, боже упаси, – Владимир, прекрасно поняв этот взгляд, словно прочитав мысли, поспешил уменьшить её безмолвный гнев. – Просто вы, как всякий человек, имеете право на выбор чего-то лучшего, чем, скажем, кормить рыбёшек Цемесской бухты. Я подумал, неужели лучшее для вас, простите, – смерть, да ещё такая мучительная. Внешне вы выглядите довольно-таки благополучно, явно не из тех, кто считает копейки от зарплаты до зарплаты, ну, я имею в виду, не из рядовых представителей нашего сложного общества, не так ли?

Люба попыталась сделать строгий вид, что совсем ей не шло.

– Да, мой отец – работник министерства, а жених – член Сочинского горкома, – тожественно заявила она, но торжественность получилась неправдоподобной.

Археолог присвистнул. Однако тона не изменил, а уж тем более не отказался от цели ближе познакомиться с оригинальной девушкой.

– А вы, Люба, сами-то кто?

Люба в одно мгновение сникла, тоскливая-тоскливая тень легла на её опустившиеся ресницы. Владимир отметил эту перемену и вновь широко улыбнулся.

– Хотите, я вам сам скажу?

Люба оживилась.

– Попробуйте. Вы что, можете читать по лицам?

– Почти. Вообще-то, я читаю большей частью по осколкам древней посуды, по рисункам на древних камнях, по древним скелетам… Тем не менее, представим, что ваше лицо – рисунок, а ручки – черепки разбитых старинных амфор.

Владимир взял пальцы девушки и повертел их, как отдельные от Любы предметы. Затем пристально и с неподдельной, этакой профессиональной увлечённостью, начал вглядываться в тёмные Любины глаза, перевёл взгляд на плоский правильный лоб, тонкие брови, на пухлые губки, на подбородок, потрогал шёлк её волнистых волос, как эксперт-эмпирик, – то ли всерьёз, то ли в шутку, не поймёшь. Она чуть оторопела от того, с какой дружеской вольностью, однако отнюдь не пошлостью, он исследовал её внешность. Ей стало даже немножко смешно.

– Всё ясно, – заключил он. – Вы пианистка, но, скорее всего, ещё учитесь в училище, либо в институте, так как вам не более двадцати лет. Я склоняюсь к институту. Сейчас вы путешествуете не одна, на борту ваши родители, может быть, один из них, с которыми у вас непростые отношения, хотя это мягко сказано. В вас сидит ген вашего далёкого предка, он-то, этот ген, и повлиял на структуру вашей удивительно чистой, нежной, доброй души, одна из характеристик которой – умение принести себя в жертву, умение сочувствовать другому человеку, отчего вы часто страдаете. Как раз данная благородная черта и довела вас до крайнего, сумасбродного помысла. Вы не похожи на своих родителей, как я уже сказал, вы похожи на предка, которого и в помине не знаете. Скоро входите замуж. Н-да… Однако замужество – исключительно по какой-то там надобности, но не по доброй воле. Опять же, этот никчёмный, подчёркиваю, никчёмный поступок будет вами совершён ради кого-то, не для себя, и страдания ваши продолжатся. Вы, Люба, красивая и умная девушка, но ваш самый крупный недочёт, к величайшему сожалению, – не умеете себя ценить. Вы мало себя цените, уступая не тем обстоятельствам и не тем людям, которым бы следовало. А цену себе знать надо – вы дорого стОите!

Люба изумлённо-восхищённо, ничуть не обижаясь на критические выплески его речи, уставилась на необыкновенного, неясно, с какого неба свалившегося на её голову археолога.

– Послушайте, мы едва знакомы, лишь какие-то несколько минут, только и успели, что представиться друг другу по имени, а мне кажется, что я знаю вас целую вечность, с самого появления на свет, – призналась она без стеснения, запросто.

– Допустим, я то же самое хотел вам сказать. Видите ли, всё в мире относительно. А уж время подавно! Иногда вечность сужается до минуты, а иная минута может длиться бесконечно. Суждение это не ново. Ведь вы верите, что мы встретились не случайно? – он хмыкнул. – Какие банальности я говорю! Ну, да, не случайно, – настойчиво повторил Владимир. – Просто сейчас, вот именно сейчас, вам нужен был я, а вы, вероятно, – мне. Хотя бы на это короткое время. Зачем? Пока не знаю, но поживём – увидим.

Порывы ветра доносили бодрящий запах морской воды. Люба повернулась всем корпусом к остающейся позади бухте, глубоко, с жадностью, вдохнула свежесть моря, подставляя лицо ветру. Она закрыла глаза, и ей стало мирно, легко. После она открыла глаза и снова увидела огни проплывающего мимо берега, но огни уже не походили на размытое пятно, а дрожали вдалеке и сбоку, переливаясь причудливыми золотыми бликами. Люба повеселела.

– О том, что я играю на фортепиано, действительно нетрудно догадаться, глядя на мою руку, – она вытянула её вперёд, – кстати, не только у пианистов длинные пальцы, и у скрипачей тоже.

– Нет, – возразил Владимир, в свою очередь с восхищением взирая на Любу, – у скрипачей другие пальцы. Я знаю, я их наблюдал, они у них крючковатые.

– Да? Надо же, не обращала внимания. Ну, а всё остальное? Это же почти правда! Как вам удаётся? Или вы подосланный шпион?! – Люба нахмурилась с подозрением.

– У вас на самом деле всё на лице написано, – рассмеялся Владимир, – плюс метод господина Холмса, конечно.

– Классический метод дедукции, – улыбнулась Люба. – А ген далёкого предка? Его вы откуда взяли?

– Считайте, моя фантазия. Если вы не напоминаете ни маму, ни папу, то кого-то должны напоминать? Значит, далёкого-предалёкого «пра», который передал вам по генетическому наследству свою очаровательную привлекательность. Наверняка, это была сногсшибательная женщина!

Ой, как Любе польстило рассуждение Владимира! Она кокетливо заявила:

– Но вы ошибаетесь. Я до невозможности похожа на мать, можно сказать, копия высокого качества.

– Допускаю лишь внешнее сходство. Внутреннее – нет. Ваш духовный мир шире, глубже, одним словом, богаче. Вы, ясное дело, не имеете того практического жизненного опыта, который есть у вашей матушки, но вы чисты. И не пытайтесь предавать себя, у вас ничего не выйдет.

Люба никогда не встречала такого необыкновенного человека – парня, мужчину. Владимир был молод, но какой-то мудрый, уверенный, что человеку напротив чудилось, будто он знает о жизни всё, чудилось, что и поступает этот человек в соответствии с убеждениями. От него веяло мужеской самостоятельностью и ответственностью. Люба втянулась в разговор с ним без трудностей и продолжала:

– Вы не можете так говорить о моей матери, вы её не знаете. А вдруг она самый лучший человек на земле.

Владимир опустил голову.

– Наверное, не имею права, да. Но привык высказываться до конца. Самое лучшее в вашей матушке то, что она подарила жизнь такому чудному существу, как вы, Люба, – заявку эту он сделал с неподдельной милой нежностью в голосе. – Если б всё выглядело так, как говорите вы, то вы не были б одиноки. Вы такая молодая и настолько одинокая! И вы уставшая, как будто прожили уже лет семьдесят, а не двадцать. Вам снова надо расцвести!