Ирина Муратова – Столкновение (страница 7)

– Папа, не надо. Проигрыш – ещё не конец жизни, – почти прошептала она.

Отец медленно поднял на неё влажные грустные глаза, послушно разжал пальцы, и Люба сейчас же отшвырнула пистолет далеко в противоположный угол комнаты.

– Доченька, – заплакал отец, – прости меня! Прости, детка! – он обхватил её талию и прижался к ней головой, как ребёнок к матери, рыдая. – Недавно тут был Игорь. Он погасит мой долг, если…

Он хотел признаться в своем гадком обещании, какой ценой должен погашаться его карточный долг, но Люба, понимая, что её подозрение уже наверняка оправдано, моментально перебила Шлица. Насилу скорчив милую гримаску, стала быстро лепетать:

– Папочка, я хотела поговорить с тобой и с мамой вот о чём: Игорь… он сделал мне предложение. Ещё в прошлый приезд. Я молчала…, у меня было время подумать… Я хочу выйти за него замуж, папа. Как вы посмотрите на моё решение? – она уставилась на отца карими невинными очами, и на её губах образовалось подобие радостной улыбки, но значение улыбки могла знать только Люба.

Она улыбалась, потому что у неё получилось опередить Шлица, теперь дело выглядело так, будто она сама изъявила желание выйти за Нечаева, а не так, что отец, бесконечно унижаясь, предстал трусливым предателем, так как вынужден уговаривать её на этот брак в качестве платы за своё спасение. Люба готова к жертве. Да, она пожертвует, она спасёт.

Герман Яковлевич утёр лицо несвежим, измятым носовым платком, встал, выпрямился, поцеловал в лоб свою умную девочку и внимательно поглядел в её честные, чистые глаза.

– Люба, ты ведь не любишь его, ведь он дрянь. Ты хорошо подумала? Ты окончательно решила?

Она ответно смотрела на него и прекрасно понимала: отец знает, что её согласие – её жертва, и он, к постыдному сожалению, готов жертву-то принять, а вопрос об обдуманности решения – для красного словца, для виду.

– Я люблю Игоря Нечаева и собираюсь за него замуж, – сухо, твёрдо и заученно ответила дочь.

Шлиц встрепенулся.

– Конечно, конечно, моя девочка. Всё, что хочешь! Он придёт вечером, кажется, ты сказала? – забормотал Шлиц. – Где он остановился?

Шлиц пытался казаться сдержаннее, печальнее, но в нём был явно заметен огонёк облегчения и весёлости, от него отлегло: скоро, очень скоро в его руках будет нужная сумма и он избежит паденья и позора.

– В «России», – коротко ответила Люба.

– В «России»? Ты, пожалуйста, позвони ему, пригласи к нам.

– Непременно, – бесчувственно сказала Люба.

А вечером, как только Игорь переступил порог квартиры, Люба, выждав, пока он поцелует ей руку, не пропуская его дальше прихожей, глядя на него в упор (он определённо разбирал содержание Любиного взгляда), произнесла:

– Я буду твоей женой, Нечаев, – пауза. – Но настоятельно прошу: разыграем, будто мы сами решили пожениться. Больше не тереби отца и передай ему деньги незамедлительно. Я хочу, чтобы всё это как можно быстрее закончилось.

Игорь молчал. Он так давно ждал, так долго шёл к победе! Нечаев, ничего не отвечая, самодовольно растянул губы в ухмылке превосходства: у него получилось, всё получилось, а иначе и быть не могло! Нежно взяв в обе руки Любины щёчки, он наклонился к её алым губам и с закружившейся от счастья головой стал их целовать упоённо и властно. Она уже не вырывалась из его объятий, но на поцелуй не отвечала, стояла, равнодушная и терпеливая.

Теперь же они всей честнОй компанией отбывали на белом пароходе «Адмирал Нахимов» из Новороссийска в Сочи, чтобы Нечаев официально смог представить родителям и окружению свою законную невесту.

Пока Герман Шлиц обсуждал деловые вопросы в Новороссийске, в Управлении Черноморского пароходства, Игорь и Люба грелись на песке Анапского пляжа, ели чебуреки, пили местное вино.

Шлиц планировал отправить за ними машину, чтобы дети приехали ко дню отплытия парохода, но обстоятельства, как всегда, изменились: Анастасия Юрьевна, видите ли, пожелала немного побаловать себя анапским солнышком и горячим золотым песочком. Супруги Щлиц поехали за молодёжью сами.

На обратном пути, спустившись с Верхнебаканского перевала и подъезжая к Цемдолине, их машина столкнулась со встречными «Жигулями», значительно повредив свой «экстерьер». Ввиду аварии семья опоздала к отправлению лайнера. Шлиц с помощью ГАИ сумел дозвониться до береговой службы и распорядился задержать лайнер у причала. А тут ещё некстати, пока ожидали другой машины, какой-то не пойми откуда взявшийся мужичонка дёрнул из стоявших рядком вещей небольшую дорожную сумку, что-то вроде саквояжа, и дал дёру в сторону леса. Это произошло настолько внезапно и стремительно, что никто и глазом не успел моргнуть, ведь все были напуганы, пребывая в нервном потрясении и думая лишь о том, что чудом остались в живых. Путешествие по морю вообще может не состояться. Организованную милицией погоню Шлиц приказал отменить из-за недостатка времени и бесполезности растрачивать силы, рыская по низкорослому непролазному горному лесу (Герман Яковлевич не предполагал же, что в сумку со шмотками Анастасия запрячет бриллиантовые побрякушки).

Анастасия Юрьевна безостановочно глотала валерианку, а Игорь со спины обнимал скрещёнными руками Любу, у которой глаза были на мокром месте. Губы её подрагивали и регулярно с мистической уверенностью повторяли:

– Не к добру это, не к добру.

– Любочка, солнышко, наоборот, мы будем жить долго-долго, ведь в рубашке родились, – слащаво приговаривал давно успокоившийся Игорь и при этом целовал её в затылок, как маленькую.

Они знать не знали, ведать не ведали, что ждёт их куда бОльшая беда, куда более тяжёлое испытание. Словно кто-то великий и всесильный давно уготовил их конец, держал над ними могущественную десницу, не выпуская этих людей из-под власти своей карающей силы.

Глава третья

Роковая встреча

Люба прошла по коридору, освещённому бра, в направление трапа, что вёл на верхнюю палубу. Оттуда доносилась музыка и пение хора – похоже, наверху шёл концерт. Она поднялась на площадку возле коктейль-холла. У барной стойки и за столиками расположились, в основном, молодые люди. Люба бесцельным взглядом окинула всех присутствующих. Сначала её внимание привлекло беззаботное веселье шумной компании из нескольких парней и девушек. Один из них экспрессивно жестикулировал, о чём-то рассказывая, вызывая этим всеобщий смех.

Потом она увидела женщину средних лет. Дама сидела поодаль ото всех, уединившись, её глаза смотрели грустно куда-то в нескончаемую даль, казалось, что здесь, в баре осталась лишь её телесная оболочка, а душа улетела в былые годы, и дама глядит на свою молодую душу будто со стороны давно состарившимися, обесцветившимися глазами. Она действительно была отключена от мира, мерно подносила к ярко накрашенным высохшим губам длинную сигарету, затягивалась ею и плавно отводила в сторону руку с блестящим браслетом у кисти и кольцами на пальцах, кладя её на полированный столик, где стояли кофейная пара и пузатый фужер с коньяком.

Почти рядом с молодёжной компанией, но особняком пристроилась супружеская чета. Сразу было заметно, что это молодожёны. Может быть, они плыли в свадебное путешествие? На их лицах рисовалось спокойное розовое счастье. Они о чём-то говорили, словно ворковали, ласково взирая друг на друга, и Любин слух улавливал обрывки нерусских фраз: супруги были прибалтами.

Люба на миг представила себя и Игоря сидящими примерно так же за столиком в баре. О чём бы они с ним говорили? И вообще, будет ли у них свадебное путешествие, и какое оно будет? Люба глубже закопалась в воображение. Она увидела роскошный отель в каком-нибудь заграничном европейском городе, в Париже или Праге, например, роскошный номер для новобрачных, обставленный с дорогим изяществом, светлую спальню, отделанную золотом, широкую кружевную кровать под воздушным балдахином, увидела себя в лёгком полупрозрачном пеньюаре и Нечаева, лобзающего ей руки. А потом!.. О, ужас! А потом всё так противно!..

«Но почему? Почему я живу, как будто меня заковали в цепи и заставляют делать то, что я делать не желаю, жить так, как мне не хочется жить? Почему? Я не хочу!» – Люба поглядела в сторону веселившейся молодёжи. «Вот они? Они ведь сами по себе. Студенты, наверное. Сорвались в поход куда-нибудь на Кавказ, и нет рядом с ними ни папочки-начальника, ни мамочки-психопатки! Или эти молодожёны? Они свободны и самим себе предназначены. Предназначены самим себе! Я тоже хочу быть предназначенной самой себе. – Люба почувствовала, как к ресницам подступили слёзы. – Я должна что-то сделать. Я лечу в пропасть и очень скоро разобьюсь об острые камни. Я обязана что-то предпринять, пока не поздно, а то… а то буду, как та одинокая дамочка с коньяком, это в лучшем случае», – Люба заплакала.

Ей стало плохо, муторно, нудно потянуло где-то внутри, под сердцем. Она перешла на другую сторону площадки, безнадежно посылая взор к уплывающим огням бухты, которые из-за мешающих слёз сгущались и превращались в единое световое расплывчатое целое. Её холодной волной захлестнуло странное ощущение прощания. Словно она прощалась с чем-то очень хорошим, но не могущим ей принадлежать. Любе казалось, что-то в её недолгой жизни кончается, но всё-таки пока не кончилось, ещё можно предотвратить скорый печальный конец, вернуть то, что теряется, ускользает из-под рук, сыплется, как песок сквозь пальцы, ещё есть время для решительных действий. Необходимо сделать что-то значительное, такое, что перевернёт её жизнь, и сделать это немедленно, пока потеря не стала окончательно-полной.