Ирина Матлак – Круг двенадцати душ (СИ) (страница 23)

Бросив взгляд на часы, отметила, что они показывают полдень. Так долго спать мне не доводилось очень давно, но после пережитого продолжительный сон был неудивителен. Не желая, чтобы об этом узнала Бекки, я не стала дожидаться ее прихода и переоделась сама. Порванную рубашку сунула вглубь шкафа, сама умылась и причесалась. Когда появилась горничная, попросила ее приготовить ванну, в которой потом с удовольствием провела целый час.

Лежа в горячей воде и наслаждаясь запахом фиалкового мыла, мысленно снова и снова возвращалась к событиям минувшей ночи. Собственная беспомощность и ужас перед темными призраками невероятно злили, но я и сейчас продолжала бояться. И не хотела признаваться даже себе в том, что не желаю выходить из комнаты не только из-за внешнего вида. Да, мне по-прежнему было страшно. Пусть это отвратительное чувство и притупилось, но оно не исчезло, и я понимала, что избавлюсь от него не скоро.

День, проведенный в стенах комнаты, позволил мне спокойно все обдумать. Сперва я мысленно возвратилась к портрету, увиденному на чердаке. На то, чтобы мне его показать, Ева потратила много сил, и я узнала, что графиней она не является. К тому же я предположила, она привела меня на чердак не только за этим. Изрезанный холст наводил на очередные размышления. Кто мог это сделать? Разумеется, в первую очередь сам граф еще до смерти жены. Скажем, они поссорились, и лорд Баррингтон в порыве ярости исполосовал ее портрет, после чего велел убрать его с глаз долой. Такое предположение имело бы место быть, если бы не несколько «но». Во-первых, для такого поступка банальной ссоры недостаточно, а во-вторых, в доме больше нет ни одного портрета — ни графини, ни самого графа. Впрочем, отсутствие портретов лорда Баррингтона легко объяснялось его притворством.

Следующей пришедшей на ум версией являлась та, что портрет изрезала Оливия. Судя по возрасту Банни, у горничной была связь с графом еще при жизни его супруги. Этот вариант мне представлялся более убедительным, вот только в таком случае было непонятно, как граф допустил подобное. Да и сама Оливия казалась крайне покладистой, запуганной и не способной на такой шаг. Если порезы на портрете были ее рук делом, то в таком случае горничная являлась настоящим волком в овечьей шкуре.

Сколько бы я ни пыталась найти ответы, каждый раз заходила в тупик и все больше укреплялась в намерении попасть в кабинет лорда. После минувшей встречи с темными призраками это не казалось уже таким страшным делом. Но действовать в любом случае требовалось осторожно — попадаться на глаза псевдоконюху или кому бы то ни было еще совершенно не хотелось.

Из комнаты я вышла ближе к вечеру, когда тучи уже разошлись, очистив окрашенное закатом небо. В саду было свежо и прохладно, пахло розами и мокрой землей. В свете вечера внутренний двор выглядел сошедшим с полотна талантливого художника. Окружающая красота, вызывающая множество неясных ассоциаций и дышащая ускользающим прошлым, навевала возвышенную грусть и ассоциировалась с музыкой лучшего композитора минувшего столетия. Когда до меня, гуляющей по узким дорожкам с потрескавшимися плитами, донеслись звуки знакомого ноктюрна, я ничуть не удивилась. Напротив, в некотором смысле испытала нечто сродни облегчению, обнаружив возвращение призрачной графини. Судя по тому, что вчера Ева вскрыла замок на двери чердака, она истратила слишком много сил и теперь могла появиться лишь через несколько месяцев.

Запрокинув голову, я посмотрела на розовое небо, проглядывающее сквозь прорывы лиловых облаков. Несколько месяцев… что будет спустя это время? С поместьем, с девушками, со мной?

Носить все в себе оказалось тяжело, и едва ли не впервые в жизни мне по-настоящему захотелось иметь союзника. Того, на кого можно положиться в трудную минуту и кому можно довериться. С детства я привыкла находиться в одиночестве и никогда этим не тяготилась. Родителей моих гораздо больше занимали светские рауты, куда меня брали далеко не всегда. А если и брали, то там, в роскошных залах, окруженная нарядной толпой, я чувствовала себя еще более одинокой. Смотрела на фальшивые улыбки на красивых лицах, на блеск дорогих украшений, призванных пустить пыль в глаза таким же фальшивым друзьям, и окончательно замыкалась в себе.

Мама любила купаться в роскоши, без оглядки тратилась на лучшие туалеты и слыла одной из первых красавиц столицы. Она хотела, чтобы я была такой же, и злилась, когда ее ожидания не оправдывались.

Я никогда не винила их с отцом — ни тогда, ни теперь. Не раз меня посещали мысли, что со мной что-то не так, и лишь со временем я поняла, в чем дело. Просто, несмотря на родственные узы, мы были слишком разными и так же по-разному воспринимали окружающий мир. Тем не менее я любила их. Любила так, как любой ребенок любит своих родителей. И тяжело переживала их смерть — тоже по-своему, как умела и как чувствовала. В абсолютном одиночестве и никого к себе не подпуская.

Нынешний вечер наталкивал на воспоминания и навевал некую грусть. Находясь среди дышащего прошлым, полного призраков места, я и сама невольно окуналась в давно ушедшее, заново его переживая.

Решив зайти к Делоре, я нарезала для нее букет роз, воспользовавшись лежащими поблизости садовыми ножницами. Задумавшись, уколола шипом палец и, инстинктивно зашипев свозь зубы, смахнула выступившую алую каплю.

— Леди Кендол. — Голос Дженкинса застиг меня врасплох.

Дворецкий относился к числу тех, кого сегодня мне бы хотелось видеть меньше всего. Выглядел он как обычно невозмутимо, а на его застывшем как маска лице не отражалось никаких эмоций. При виде него я отложила ножницы, подняла срезанные розы и сделала вид, что собираюсь уходить. Возможно, такое поведение было и не совсем приличным, но меня это не заботило. К тому же, учитывая разницу положений, могла себе такое позволить.

— Куда-то спешите? — Его голос прозвучал ровно, а взгляд упал на удерживаемый мною букет. — Прекрасные творения, как и вы.

Услышать комплимент я никак не ожидала, но удивления не выказала и ответила не менее ровно:

— Благодарю.

Дженкинс тронул пышные соцветия на раскинувшемся рядом кусте и заметил:

— Все мы подобны розам. Рождаемся из крошечного семени, набираемся сил, превращаемся в закрытые бутоны, а в молодости расцветаем. Однако время — главный враг красоты — течет и заставляет ронять лепестки, чтобы затем превратить их в тлен. Время — убийца прекрасного. Время — безжалостная сила. Но даже его можно подчинить. Знаете ли вы это, леди Кендол?

Слова дворецкого показались мне не столько странными, сколько неожиданными, и тем не менее я спокойно ответила:

— Думаю, время, как и любая сила, подчиняется законам мироздания, и не нам в это вмешиваться.

— Вы слишком мало прожили. Превратившись в древнюю старуху, будете готовы пойти на все, чтобы вернуть былую силу и красоту.

Только я хотела возразить, что оно того не стоит, как за моей спиной раздались приближающиеся шаги. Дженкинс вмиг будто утратил интерес к разговору и переключился на поравнявшегося с нами мужчину:

— Вам платят не за то, чтобы вы слонялись без дела. Займитесь розами на заднем дворе и в оранжерее.

Столкнувшись с взглядом нового садовника, я на несколько мгновений оцепенела. Это был тот самый человек, который наблюдал за нашими потугами с увязшей в грязи каретой и с которым мы не так давно встретились в лесу. Все те же черты лица, золотистые длинноватые волосы. Изменилась лишь одежда: теперь он был облачен в рабочие брюки и простую рубашку.

Сохранить видимость спокойствия мне удалось лишь чудом, настолько сильно я была поражена. Казалось бы, после всего, что я узнала, такая ситуация не должна была вызвать особого удивления, но я все же его испытала вместе с всколыхнувшимся в глубине души интересом. Этот мужчина был такой же садовник, как Виктор — конюх, из чего возникал закономерный вопрос: что он здесь делает? И знает ли дворецкий или даже граф о том, кого взяли на службу?

— Леди Кендол? — позвал Дженкинс, и я поняла, что задержала взгляд на садовнике дольше положенного.

Вместе с тем отметила, что мой интерес взаимен, и в глазах нового работника поместья сквозит не меньшее внимание. Он смотрел изучающе, слегка прищурившись — взглядом, под которым хотелось сжаться и признаться во всех прегрешениях. Но я лишь удостоила садовника короткого прощального кивка и такой же адресовала Дженкинсу со словами о том, что ухожу.

Испытывая на себе два провожающих взгляда, вошла в дом. Ужин я пропустила, но от бесконечных волнений голода совсем не чувствовала. Прежде чем отправиться к себе, я, как и собиралась, зашла к Делоре. Накануне экономка сообщила, что дубликат ключа от ее комнаты могу оставить себе, им сейчас и воспользовалась.

В состоянии девушки не было никаких видимых изменений, разве что уголки глаз стали еще более воспаленными. Я поставила розы в свободную вазу и, присев рядом с Делорой, привычно взяла ее за руку. Мне никогда не была свойственна излишняя чувствительность, а чтобы привязаться к человеку, требовался не один год. Тем удивительнее была та дружеская симпатия, какую я испытывала к Делоре. Было действительно мучительно больно и страшно видеть ее такой. Чувства по отношению к ней были сродни сестринским, в чем, должно быть, немаловажную роль играл магический дар. Встретив человека, похожего на меня, я впервые в жизни почувствовала в нем нечто знакомое и родное.