Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 4)

– Коричневая чума! – заключила бабушка. – Вот она кто! Помя́нете моё слово!

«Коричневой чумой» раньше называли фашистов. Бабушка знала, о чём говорила. Она родилась в двадцать девятом году. Её отца, а моего прадеда туркмена Омана, убили на фронте. Её отчим, Леонид Петрович, вернулся с фронта с тяжёлым ранением и вскоре умер. Бабушка и её мать, то есть моя прабабушка Соня, во время войны голодали. Чтобы заработать на еду, прабабушка делала пирожные, а моя бабушка, в ту пору нескладный, длинный подросток, надевала лучшее белое кружевное платье, красиво укладывала пирожные на расписной поднос и шла на Алайский рынок. Голодная, худая, она ходила целый день в толпе, предлагая пирожные, а потом на вырученные деньги покупала чёрный хлеб. И ни одного пирожного до самой победы бабушка даже не попробовала. Зато теперь ела много сладкого и, подозреваю, на кондитерскую фабрику устроилась под влиянием воспоминаний о голодных годах.

Тут бабушка заторопилась домой, а затем на фабрику. Ещё недавно она жила с нами в нашей «двушке» – бабушка сдала свою шикарную трёхкомнатную квартиру внаём и переехала к нам. Не то чтобы у бабушки было плохо с деньгами, просто она никогда не упускала возможности подзаработать.

– Ты же не против? – грозно спросила она маму, объявив о своём решении.

И мама, моя золотая мама, не смогла возразить. Хотя подозреваю, что в душе была против.

Но примерно месяц назад мой черноголовый полоз повадился сдвигать крышку террариума и ползать по квартире. Бабушка всерьёз опасалась, что полоз заползёт к ней в ухо. Подобные мысли плохо вязались с двумя высшими образованиями, и я стал подозревать, что подруга не только поступала за бабушку в институты, но и училась за неё все десять лет. Я пытался объяснить, что в ухо полоз не пролезет, даже если ему взбредёт в голову такая странная идея. Но бабушка осталась при своём мнении. Она вернулась к себе, и её жильцам пришлось съехать. Зато мы вздохнули свободнее.

Я посмотрел, как носуха ест тыкву (она ела, задрав хоботок и морщась), и запер клетку. Утром снова наспех покормил её и отправился на работу в зоопарк, в отдел копытных.

Оранжево-палевая лошадь Пржевальского, тёмно-каштановый зубр, красно-бурый бухарский олень, седые ламы – как я любил разбирать их сложные цвета! Краски, будто на палитре, перетекали с одного животного на другое, каждый раз в новых сочетаниях и пропорциях, каждый раз образуя иной, неповторимый окрас. Удивительно, но в мире нет двух одинаковых существ, даже если они принадлежат к одному виду. Если посадить рядом двух тараканов с одной кухни – они всё равно будут отличаться: усами, надкрыльями или чем-нибудь ещё. Природа слишком талантлива, чтобы быть однообразной! Но бежевых зверей в зоопарке не было. Я безуспешно пытался найти бежевый цвет в окраске лам, верблюдов и оленей. В тесных клетках зверь, даже если изначально был бежевым, быстро становился бурым или серым. А цвет беж, настоящий цвет солнечной Беатики, был только у меня, на моём балконе.

Работа в копытном отделе тяжёлая: нужно таскать мешки с отрубями и овощами, возить полные тачки навоза. Да ещё при этом не попасть под удар злобного чёрного зубра, который то и дело пытается припечатать тебя широким лбом к рельсам, из которых сварен загон. Лошади лягались, ламы плевались. А верблюд один раз ухватил меня за плечо, поднял в воздух вместе с мешком отрубей и швырнул метра на три в сторону… Когда я вскочил и испуганно обернулся, он уже пережёвывал солому, лениво поглядывая на посетителей.

Дома я увидел, что носуха гуляет по балкону. Причём ей показалось недостаточным просто проделать лаз – она разобрала клетку по деталям: в одной куче лежали бруски, в другой – погнутые листы металлической сетки, там и сям валялись выкрученные шурупы. Видимо, носуха занималась этим весь день – когтями вывинчивала шурупы, зубами перекусывала проволоку. Опилки она разметала по всему балкону, а плошки, уж не знаю почему, использовала в качестве ночных горшков. В этом было что-то кошачье.

Обычно тихие, днём похожие на древесные сучки, сплюшки крутили желтоглазыми головами, пытаясь из верхней клетки разглядеть, что делает носуха. Иглистые мыши забились в домик. Они понимали: в случае чего фальшивые иголки их не спасут. Сизоворонки тревожно скрипели. Ручная сорока скакала по клетке, стуча по полу суставом когда-то сломанной и неправильно сросшейся ноги. Черноголовый полоз в террариуме без конца ползал по кругу, корелла в гостиной истерически свистел «Мост через реку Квай», перевирая мелодию до неузнаваемости, и бил крыльями, словно пытался взлететь вместе с клеткой. Даже до скорпиона, видимо, долетели какие-то флюиды общего страха. Он воинственно поднимал и опускал хвост, похожий на ряд нанизанных на нитку янтарей. Жабы-аги зарылись в мох, оставив на поверхности только глаза. Лишь сбежавший хомяк по-прежнему никак себя не проявлял. И, как показало будущее, правильно делал.

Я убрал грязные опилки, вымыл плошки и снова собрал клетку. При этом я вдвое увеличил количество шурупов. Носуха посмотрела на клетку, потом на меня, будто спрашивала: «Думаешь, я с этим не справлюсь?» Как бы в усмешке она задрала хоботок кверху, подошла и положила мне на колено лапу с когтями-отвёртками, словно предупреждая. Хотя, наверное, я просто переутомился на работе и мне мерещилось непонятно что. Я посмотрел носухе в глаза. Они по-прежнему ничего не выражали – две коричневые стеклянные пуговицы. О чём она думала? Мне показалось, что в её голове-чайнике бурлят мысли цвета крепкого чая.

«Коричневая чума!» – вспомнил я.

Мне захотелось доказать, что это всё клевета, что носуха – мирный и очень красивый зверь. А всякие «бомбоубежища» и прочее тут совершенно ни при чём.

Я положил в плошку кашу с тыквой и добавил принесённого из зоопарка мяса. В то время все служители были так называемыми несунами – носили домой продукты из зоопарка. Иначе было не прожить.

Потом я взял альбом и пристроился у клетки. Недавно я пристрастился к рисованию сухой пастелью. Мне подходила эта экономная, но очень живописная техника. С акварелью получалось не так хорошо – не хватало аккуратности. Рисуя пастелью, я покрывал часть рисунка штрихами, а потом растирал их пальцами, объединяя, смешивая разные фрагменты картины. За рисованием я мог просидеть несколько часов.

В наборе пастели не нашлось подходящего мелка. Пришлось составлять бежевый из других цветов: в ход пошли серый, охра, белый, жёлтый, коричневый…

– Моне!

Я обернулся. Надо мной наклонилась мама, с интересом глядя на рисунок.

– Дега! Импрессионизм!

Это было любимое мамино направление в живописи. Любимый художник – Ван Гог. Любимая картина – конечно, «Подсолнухи».

– Погоди, сейчас будет реализм: Репин и Крамской с Рембрандтом.

Я принялся яростно растирать пальцем штрихи – носуха на рисунке стала приближаться к оригиналу, приобретая бежевый цвет. Правда, он был ярче, чем в жизни, будто её освещало солнце. Возможно, мне просто хотелось видеть её такой.

– Где же тут Репин? Тем более Рембрандт? Скорее, Коровин!

Я не стал спорить. Коровин так Коровин. Тоже хороший художник.

Я перевёл взгляд с рисунка на натуру. Носуха доела кашу, рыгнула и свернулась на чистых опилках, как кошка. Но уютного кошачьего впечатления не производила. Мне снова почудилось в ней что-то крысиное.

Я унёс альбом, убрал в других клетках, покормил животных и выключил на балконе свет.

На другой день к вечеру клетка снова была разобрана. Хуже того, носуха явно пыталась взломать клетку ручной сороки: та истерически орала и молотила по железным прутьям заметно истрепавшимися крыльями.

Но я тоже не терял зря времени и добыл в птичьем отделе разборную вольеру с алюминиевым каркасом. Когда она заняла место старой клетки, носуха зашла внутрь и оглянулась на меня, задрав хоботок. И снова мне показалась в этом движении усмешка. Носуха будто говорила: «Новая клетка? Ну-ну!»

Бабушка совсем перестала к нам ходить – ей не нравилось, как носуха выглядит, как непочтительно себя ведёт и, главное, как пахнет. Носуха действительно много ела и много гадила. Убирать за ней я мог только вечером, поэтому неприятные запахи проникали в квартиру. Оставлять окна открытыми я боялся. Нет, я не думал, что носуха упадёт с пятого этажа – эти звери прекрасные древолазы. Но если бы она перебралась на балкон к соседке, где та хранила соленья-варенья, был бы скандал и носуху пришлось бы выселить.

Зато теперь бабушка звонила каждый вечер, чтобы узнать последние новости:

– Ну как там наша коричневая чума?

Я обижался и уже чуть не кричал:

– Бежевая! Сколько раз повторять!

В конце концов бабушка перестала упоминать цвет:

– Ну как там наша чума?

А новости приобретали всё более мрачный характер.

На другой день носуха вылезла из новой клетки, смяв алюминиевый каркас, взломала дверь балкона и в гостиной съела черепаху Шурика.

Это было любимое мамино животное. Шурик, среднеазиатская черепаха, жил у нас давно. Мама сама покупала ему на рынке зелень и каждую неделю протирала его панцирь от пыли, которую тот собирал под диваном. Теперь это было всё, что от него осталось, – пустой панцирь с дырками для головы, хвоста и ног. Он стал похож на пустой дом, из которого ушёл хозяин.