Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 2)

Минуты две я машинально вертела в пальцах один из двух оставшихся в чашке брусков, и до меня медленно доходило, что проклятая мышь попросту съела результаты трёхмесячных экспериментов!

– Ну надо же ей было чем-нибудь питаться, раз уж Маргарита ей голову не отрезала! – рассудительно сказала подруга, с которой я поделилась своим горем.

– Шла бы питаться в буфет! – в сердцах воскликнула я.

– Там Макинтош, – возразила подруга. – Может быть, она его боится. Если бы я была мышью, я бы боялась…

Остальные блоки я хранила не на столе, но, пока мышь жила в комнате, ни один из них не был в безопасности. Почти целый рабочий день я перетряхивала химреактивы и двигала ящики с оборудованием в поисках мыши.

– Может, ты просто её кормить будешь? – чихая, предлагала подруга. – Ну, давай вот сюда блюдечко поставим и положим ей что-нибудь. Она вечером придёт и поест.

– А если ей парафин понравился и она будет жрать наши блоки на десерт? – предположила я.

Подругу эта мысль настолько не порадовала, что она выпила какую-то противоаллергическую таблетку и присоединилась к поискам.

Ещё через час мышь была поймана в углу лабораторного шкафа, накрыта моей вязаной шапкой и помещена в переноску.

– Ну и что ты теперь будешь с ней делать? – спросила подруга. – Макинтошу на ужин скормишь?

Биологи – люди вовсе не жестокие. Они, можно сказать, даже любят животных. Потому и биологами стали. Просто любовь у них не сентиментальная. Наша мышь родилась только для того, чтобы послужить науке и умереть. Опыт мы уже поставили, змеи пообедали кем-то другим. И что теперь?

– Знаешь, она уже двух смертей избежала, – задумчиво сказала я. – Даже трёх, если считать голод и Макинтоша за одно событие. Наверное, ей суждено жить. Я, пожалуй, её домой возьму.

– Флаг тебе в руки, барабан на шею, – сказала подруга. – Я думала, ты белых не любишь. Сама же говорила, что у них глаза как у вампиров… Тебе что, мышей мало?

– Да в общем-то, хватает, – честно ответила я.

За несколько месяцев до описываемых событий мой друг-генетик подарил мне беременную мышь-мутанта с девятью точковыми мутациями. Спустя неделю мышь разродилась. Потом её потомки скрестились между собой. На момент истории с белой мышью у меня в кухне в деревянном ящике жило полтора десятка удивительных для непосвящённого взгляда мышей. Мыши были: коротколапые и короткохвостые, пушистые и пятнистые, голубые и оранжевые. При этом почти все мыши-мутанты были ленивы, тупы и болезненны, как, впрочем, мутантам и положено (это только в фантастических боевиках мутанты обязательно сильны и агрессивны. На самом же деле всё наоборот).

И вот в этот оазис сонного благополучия – деревянный ящик с линейными мышами-мутантами – я вечером, придя после работы, запустила свою беспородную белую мышь-дворняжку. Поужинала, покормила мышей и дочку и пошла спать.

Наутро решила заглянуть к мышам: не было ли каких обид? Заглянула и с изумлением увидела, что ящик пуст.

Что такое? Куда делись мыши, ведь проволочная крышка-сетка осталась на месте?! Подняла ящик и увидела, что в углу выгрызена аккуратная полукруглая дырка. Это за одну-то ночь? Притом что мутанты жили в этом ящике уже месяца три и ни разу даже не попытались сбежать.

Итак. Белая мышь-дворняжка ушла на волю и увела за собой линейных разноцветных аристократов. Что же будет дальше?

К вечеру мутанты проголодались и начали группами и поодиночке выходить на середину кухни. Вид у них был несчастный, потасканный и обалдевший. К длинной шерсти прилипли опилки, ёлочные иголки, комочки пыли и грязи. Свобода явно оказалась им не по зубам. Муж легко ловил почти не сопротивлявшихся мутантов и отправлял их обратно в ящик, предварительно обитый жестью. Белой мыши среди пойманных не было. Впрочем, я этого и ожидала.

Через два дня я выбросила три погрызенных мышью пакета с крупой и принесла от друга-зоолога живоловку, в которую они в экспедициях ловили полёвок. Живоловка – не мышеловка. Настоящие мышеловки, в которых мыши погибают, были мне не нужны. Я не хотела убивать белую мышь. Я начинала уважать её упрямую волю к жизни.

В живоловку на сыр мышь пошла практически сразу. Правда, у полёвок, для которых приспособлена живоловка, нет хвоста. А у белой мыши – есть. Точнее, был, потому что часть его сразу же дверцей и прищемило.

Пойманную мышь я посадила обратно в обитый жестью ящик. И началось!

Белая мышь уходила из любых ящиков, аквариумов и клеток. Она раздвигала стёкла и прогрызала жесть. Она часами висела на передних лапах, чтобы прогрызть проволочную сетку. Вечером мы видели сквозь сетку розовый, в капельках крови нос. Мутанты сладко спали в гнезде, а белая мышь падала, разминала уставшие, исколотые лапы и снова прыгала, цепляясь за сетку.

– Не сможет, – уверенно говорил муж вечером, понаблюдав за мышью.

– Ещё как! – возражала я.

– Ушла, – констатировал муж утром, обозрев аккуратное отверстие в сетке.

Мышь стала большой, тощей и поджарой. Шерсть пожелтела, в её окраске ничего не осталось от прежней молочной голубизны. Отсох и отвалился перерубленный живоловкой хвост. Практически все мои запасы крупы пришлось выбросить. Все имевшиеся ёмкости для животных пришли в негодность. Мутанты изредка уходили вместе с белой мышью, но легко возвращались назад в течение суток. Я не уставала удивляться упрямой воле к свободе, которая буквально сжирала белую дворняжку-мышь. Куда она бежит?!

И однажды я увидела! Сначала мне показалось, что мне показалось. Вдоль плинтуса между плитой и холодильником пробежала… промелькнула… нет, протекла длинная и узкая чёрная тень… Потом вторая, третья… Я точно их видела! Но кто это?! У нас нет чёрных мышей, да и размеры… По моим прикидкам, незнакомые зверьки были раза в полтора длиннее самой большой мыши из наших – белой мыши-дворняжки.

– Может, это крысы? – предположил муж.

– Нет, они узкие, и пластика другая, и цвет, – категорически не согласилась я. – Крысы зеленоватые, а эти глубоко-серые, почти чёрные…

– Ну, тогда не знаю… – развёл руками муж. – Если только что-то неизвестное науке…

– Чёрные и длинные – это белой мышки детки, – невозмутимо произнесли из-под стола уста младенца в лице нашей двухгодовалой дочери. – Они раньше были маленькие, а теперь выросли. Я их давно знаю.

– А почему же нам не сказала?!

– А вы спрашивали? – нешуточно удивилась дочь.

Мы с мужем посмотрели друг на друга и промолчали.

Теперь всё, в общем-то, прояснилось. Белая мышь убегала из всех и всяческих клеток, ведомая одним из самых могучих инстинктов – инстинктом материнства. Где-то под шкафом или за плитой её ждали беспомощные головастые существа, с короткими ушками и маленькими лапками, с трогательно коротким, поджатым к животу хвостиком. Без мамы им было голодно и холодно. Без мамы они могли умереть. И белая мышь раз за разом преодолевала все преграды, которые мы возводили на её пути, и с перерубленным хвостом, исколотыми лапами и изодранным в клочья носом всё-таки прорывалась к детям. Судя по результату, она ни разу не опоздала.

Внешний вид выросшего потомства тоже был понятен. Есть в природе такое явление, которое на научном языке называется «эффект гетерозиса». Он заключается в том, что потомство далеко разошедшихся друг от друга ветвей одного вида в первом (и только в первом!) поколении отличается крупными размерами и повышенной жизнеспособностью. Мыши-мутанты и беспородная мышь-дворняжка как раз и были этими ветвями.

Чёрных мышей-детей мы видели редко и недолго. Они были ужасны. Будучи по размеру больше любой когда-либо виденной мною мыши, они легко ходили по бельевым верёвкам, никогда не попадались в живоловку и легко запрыгивали с пола прямо в раковину. Трогать их и даже смотреть на них не хотелось, хотя их текучие движения невольно притягивали взгляд. Окончательно став взрослыми, они в один прекрасный день просто ушли из нашей квартиры, и больше мы их никогда не видели.

После истории с мышатами я оставила свои попытки адаптировать белую мышь к жизни в клетке.

– Пусть живёт как хочет! – сказала я мужу.

– Счастливая! – вздохнул муж.

А я вдруг поняла, что моя белая мышь – действительно счастливая. Странно думать так про бесхвостую, покрытую шрамами мышь, предназначенную на корм какой-нибудь гадюке, но… я так думала.

Каждый вечер я оставляла под раковиной блюдечко с едой, и постепенно белая мышь перестала прогрызать пакеты с крупой и растаскивать по всей кухне горох и фасоль. Её основной дом, судя по всему, был где-то за холодильником, но, как у настоящего конспиратора, у неё всегда оставалось две-три запасных норы, в которых также были собраны запасы на чёрный день.

Разноцветные мыши-мутанты проживали свою короткую неяркую жизнь и постепенно вымирали. В конце концов деревянный ящик опустел. И только белая (точнее, уже жёлтая) мышь по-прежнему чем-то хрустела за холодильником.

Прошло больше года, и вот однажды я, случайно заглянув в стоявший возле шкафа ящик, вдруг увидела в нём белую мышь. Она смотрела на меня и шевелила серым, покрытым коростой носом, который когда-то был нежным и розовым.

– Смотри! Она вернулась! – закричала я.

Муж поправил очки и внимательно оглядел сидевшего в ящике зверька.

– Она больна, – сказал он. – Больше не может жить на свободе. Пришла в неволю умирать.