Ирина Лейк – Сто способов сбежать (страница 3)
Каждый год в мае Марина Витальевна приносила домой к родителям распечатанную в формате А4 парадную фотографию их слаженного трудового коллектива, мама и бабушка надевали очки и с аппетитом принимались рассматривать: кто что надел, кто похудел, кто растолстел, кто развелся, кого позавчера как раз встретили на рынке, у кого дети поступили учиться, кто сделал завивку, кто купил в кредит машину.
Так могло продолжаться часами. «Да что там часами, пусть бы это было всегда», – думала Марина, отдавала им на растерзание фотографию, сама садилась на кресло рядом или ложилась на диван, закрывала глаза и снова становилась маленькой, и ее покачивало, уносило куда-то бесконечным потоком их слов, они сыпались снегом сверху, выскакивали откуда-то сбоку, убаюкивали ее, как в гамаке, и было тепло, и она улыбалась. Ей не надо было вырастать, не надо было принимать решений. Она была тут, боги шелестели рядом, все было хорошо и правильно, и папа приносил плед, она поджимала под себя ноги и дремала, а потом за ней заезжал после работы Алеша, и все садились пить чай. Она очень любила эти чаепития, это было так правильно, пока однажды не грянул гром.
Разговор затеяла, конечно, бабушка, главная богиня мира, строгая, справедливая, незыблемая, матриарх с великой миссией: оберегать своих близких от бед. Предчувствовать беды и не допускать их любыми способами – вот в чем было ее предназначение. Собственно, предчувствие бед было основным состоянием бабушки, вроде анабиоза у ящериц, и она впадала в это состояние все чаще, оно захватило все ее мысли, поглощало любые проблески радости или просто благостного настроения. Дурные предчувствия окружали ее густой темной аурой, которая затягивала окружающих при малейшем их приближении. С самого детства Марина помнила все эти «не ходи», «не бери», «не говори», «не трогай» и «не вздумай». Стоило кому-то захотеть сделать необдуманный шаг, как перед ним тут же вырастал бетонный забор с колючей проволокой, искрил смертельной дозой электричества и норовил сбросить на голову обломок каменной плиты. Незачем ходить на день рождения с подружкой в кафе – там могут подсыпать отраву, вон как племяннице сестры соседкиного брата. Не надо покупать платья из синтетики, а уж тем более белье – кожа должна дышать, не то будут струпья, варикоз и витилиго, я читала, да, читала, не спорь. Не стриги волосы на закате, денег не будет, а то и мужа, примета, далеко ходить не надо – посмотри на внучку тети Таи. Примеров для подкрепления бабушкиных предостережений находилось в избытке, прием работал безотказно. Марина всю жизнь с содроганием вспоминала, как в детстве бабушка, разумеется, в благородных воспитательных целях в жутких деталях рассказывала ей о тотальных ошибках и их последствиях для людей, выносивших по вечерам мусор, оставлявших на столе ключи, ходивших в одной тапке и легкомысленно польстившихся на чье-то угощение. Предупредить беду – значило хорошенько напугать. Ни разу за всю свою жизнь Марина не перешла дорогу на красный свет, каждый раз застывая как вкопанная, оказавшись у светофора, где ее словно сковывал паралич. В детстве бабушка, чтобы преподать внучке урок правильного поведения на дороге, сводила ее на похороны маленькой девочки, которую сбила машина. Гроб был открыт, погибшая девочка была похожа на куклу из мягкого розового пластика, правила дорожного движения впечатались в Маринину голову надежнее, чем «Отче наш». Розовых пластиковых кукол она с тех пор боялась до паники.
Огромной радостью для бабушки служили неприятности, случившиеся с другими людьми в то время, как она силой своего предчувствия и талантом убеждения отвела эти беды от родных и близких. Хорошо, что зять Виталий не пошел в гаражи – третьего дня там взорвался газовый баллон и двоих покалечило, не важно, что он и так никогда не ходил ни в какие гаражи, в этот раз мог бы пойти, мог бы, но она его предупредила, и вовремя. «Видишь, Мариночка, как хорошо, что мы забрали тебя тогда из кружка этих модных танцев, а Юля осталась там преподавать, и на нее позавчера вечером напали и ограбили, отобрали сумку, а там все документы, все деньги, да еще и проездной».
Бабушка не была дремучей и безграмотной, она была хорошо воспитана, у нее имелись высшее образование и прекрасная речь. Но свод священных заповедей безопасности вмиг превращал ее в одержимую ведунью. Стоило ей войти в роль, как она произносила свои заклинания и причитания с театральными паузами, отчаянно отдаваясь искусству предостережения мира от него самого, срываясь в бездну дрожащей черной тревожности, будто создавала собственный фильм ужасов с претензией на высшие награды всех киноакадемий. Не важно, какие у нее были поводы и методы, она желала всем только добра. На нее не обижались, ее берегли, особенно после всего, что с ней когда-то случилось.
В тот вечер она, конечно, слегка перегнула, но кто бы не смог ее понять – она узнала новость и не могла сдержаться. Она же хотела для Алеши только хорошего, только лучшего. Ей рассказала подружка, Людмила Тимофеевна, а уж той можно верить, она же работала секретарем у генерального на молкомбинате, она первая узнала, что должность освободилась. Та самая, завпроизводством. И что, неужели Алеше ее не предложили? Как так – нет? Просто нет? Конечно, ей не понравилось это «нет», ее возмутило, что он не стал сокрушаться и вообще ничего не стал рассказывать. Она сразу, сразу почувствовала неладное и рванула вперед, не останавливаясь, причитая, ужасаясь, сокрушаясь, посылая проклятия на головы всем вышестоящим и всем, кто мог быть причастен к этому чудовищному заговору против мужа ее единственной внучки, человека с таким послужным списком. Ведь столько заслуг и непрерывный стаж, и премии, и грамоты, и патент, патент! Творожок «Умняша» – он, он же его создал, он всех прославил и обогатил. Да как же так, как же так? Целая линия открылась. Да что линия – вся страна ест «Умняшу», а ему что – черная неблагодарность на старости лет? Но именно в тот момент, когда бабушка собиралась перейти к проклятиям и порчам, вдруг грянул гром. Тот самый. Его никто и никогда не ждал от мальчика Алеши, которому было уже сорок три. Хороший, приличный мальчик вдруг отложил ложку, отодвинул недоеденный кусок маминого фирменного пирога и сказал:
– Я уволился.