В третьем круге употреблений, который является производным от предыдущего, глагол терпеть может быть истолкован приблизительно следующим образом: ‘желая, чтобы произошло событие Y, не пытаться его ускорить и не демонстрировать желание, чтобы оно скорее произошло’. Если человек не может терпеть в этом смысле, иногда говорят, что он сгорает от нетерпения.
В четвертом круге употреблений глагол терпеть означает нечто вроде ‘мириться с существованием отрицательно оцениваемого явления’. В сочетании с отрицанием подчеркивается резко негативная оценка явления (не терпеть чего-л.), не позволяющая с ним мириться, напр.: Я не терплю ресторанов, водочки, закусочек, музычки – и задушевных бесед (Владимир Набоков). Упомянем также клишированный оборот терпеть не может. Именно с этим кругом употреблений глагола терпеть соотносятся прилагательные терпимый и нетерпимый (и, соответственно, существительные терпимость и нетерпимость). Восходя по форме к пассивному причастию (ср.: Эти явления не могут быть терпимы), указанные слова в основном используются для обозначения активной установки субъекта, мирящегося (или не мирящегося) с негативными явлениями.
Пассивное и активное значение слова терпимый сталкиваются в известном отрывке из «Письма к съезду» Ленина: Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам… Легко видеть, что первое употребление этого слова (недостаток, вполне терпимый) предполагает пассивное понимание ‘такой, который можно терпеть’, а второе (более терпим, более лоялен) – активное ‘такой, который терпит других’.
Однозначной оценки терпимости и нетерпимости русский язык не содержит. Такая оценка устанавливается лишь в рамках конкретной этической системы. Приведем рассуждение Владимира Соловьева (из «Оправдания добра»):
Особая разновидность терпеливости есть качество, которому присвоено по-русски неправильное в грамматическом отношении название терпимости (passivum pro activo). Так называется допущение чужой свободы, хотя бы предполагалось, что она ведет к теоретическим и практическим заблуждениям. И это свойство и отношение не есть само по себе ни добродетель, ни порок, а может быть в различных случаях тем или другим, смотря по предмету (наприм., торжествующее злодеяние сильного над слабым не должно быть терпимо, и потому «терпимость» к нему не добродетельна, а безнравственна), главным же образом – смотря по внутренним мотивам, каковыми могут быть здесь великодушие, и малодушие, и уважение к правам других, и пренебрежение к их благу, и глубокая уверенность в побеждающей силе высшей истины, и равнодушие к этой истине.
Впрочем, по Соловьеву, это же касается и других видов установки, обозначаемой глаголом терпеть.
Терпеливость (как добродетель) есть только страдательная сторона того душевного качества, которое в деятельном своем проявлении называется великодушием, или духовным мужеством. Тут почти вся разница исчерпывается субъективными оттенками, не допускающими твердых разграничений. <…> С другой стороны, единство внешних признаков может и здесь (как и в предыдущем случае щедрости) прикрывать существенное различие этического содержания. Можно терпеливо переносить физические и душевные страдания или вследствие малой восприимчивости нервов, тупости ума и апатичности темперамента – и тогда это вовсе не добродетель; или вследствие внутренней силы духа, не уступающего внешним воздействиям, – и тогда это есть добродетель аскетическая (сводимая к нашей первой нравственной основе); или вследствие кротости и любви к ближнему (caritas), не желающей воздавать злом за зло и обидой за обиду, – и в таком случае это есть добродетель альтруистическая (сводимая ко второй основе: жалости, распространяемой здесь даже на врага и обидчика); или, наконец, терпеливость происходит из покорности высшей воле, от которой зависит все совершающееся, – и тогда это есть добродетель пиэтистическая, или религиозная (сводимая к третьей основе).
Однако независимо от того, как оценивается терпимость сама по себе, важно, что ее объект – это всегда нечто плохое. Поэтому слово терпимость не может считаться удачной заменой слова толерантность, терпимость к чужому образу жизни, к чужим обычаям намекает, что этот образ жизни или обычаи хуже наших и мы просто готовы их до поры о времени терпеть.
Широта взглядов и широта души
Для обозначения толерантности, признания возможности различных точек зрения на одно и то же явление используют также выражения широта взглядов и широта души. Широта в таком понимании иногда приписывается «русскому характеру» («отзывчивость, способность «всё понять»», – перечисляет А. Солженицын в ряду «свойств русского характера», приводимом в книге «Россия в обвале»; можно вспомнить также характеристику русского народа, данную Достоевским. «широкий, всеоткрытый ум»). Чаще всего в таком случае используют сочетание человек широких взглядов – это человек, не просто готовый переносить инакомыслие, но часто склонный к тому, чтобы признать равноправие разных точек зрения. Умение понять чужую точку зрения и чужую правду у человека широких взглядов! граничит с философским и моральным релятивизмом. Широта взглядов оборачивается нравственной неустойчивостью, «широкой совестью» (выражение из «Подростка» Достоевского) и даже может толкнуть на преступление – ср. следующее ироническое употребление рассматриваемого выражения в журнале «Без тормозов» (выпуск № 10, 19.08.2000):
…Аркадьев-Иващенко, это был известный даже за рубежом программист, в ранней юности отличавшийся оригинальностью идей и широтой взглядов.
Вот эта самая широта взглядов и толкнула его на преступный путь.
Зыбкость грани между «всемирной отзывчивостью» и «широкой совестью» остро ощущалась Достоевским, и широкий человек легко может перейти эту грань. «Широкость ли это особенная в русском человеке, или просто подлость?» – вопрос, который задавал герой «Подростка».
Кроме того, существенно, что апелляция к необходимости терпимости и широты взглядов может использоваться как оправдание отсутствия терпимости. Диакон Андрей Кураев так описал историю гонений на христиан в Римской империи (которая, как мы знаем, завершилась изданием Миланского эдикта):
Христиане раздражали язычников. своим отказом чтить святыни других религий. И империя начала преследовать христиан, требуя от них терпимости. Христиан ослепляли, требуя от них «широты взглядов». Христиан запрещали, требуя: «запрещено запрещать!», «не смейте своим адептам запрещать молиться нашим богам!»
Христиане же предложили различать терпимость идейную и терпимость гражданскую. У людей должно быть право на несогласие, на дискуссии, на резкую оценку противоположных взглядов. Но государству не следует вмешиваться в эти споры.
Еще чаще твердость в противостоянии злу демагогически называют узостью и противопоставляют ее широким взглядам, пытаясь оправдать тем собственный конформизм и моральный релятивизм. Так, в самой ранней редакции «Дракона» Е. Шварца «первый ученик» дракона Генрих говорит благородному рыцарю Ланцелоту:
Я кончил семь факультетов, Ланцелот. С вашей философией я познакомился на первом курсе философского. Она была изложена в предисловии, в примечании, в трех словах и тут же опровергнута за узость.
Итак, с точки зрения представлений, закрепленных в русском языке, широта взглядов может рассматриваться как превосходное качество в той мере, в какой она обусловлена способностью «широкого» человека не придавать значения «мелким» идеологическим различиям. Но она же превращается в «подлость», если человек широких взглядов вообще не желает видеть различие между добром и злом, склонен к попустительству, к тому, чтобы потакать чужим или собственным порокам.
Примирение
Нередко отмечается, что для русского языка чрезвычайно характерна установка на «примирение с действительностью». С точки зрения этой установки, достижение внутреннего мира возможно лишь при условии отказа от вражды с другими людьми и принятия всего, что вокруг происходит. Александр Солженицын в книге «Россия в обвале» в числе черт «русского характера» выделил доверчивое смирение с судьбой.
Следует заметить, что идеал «примирения с действительностью» был абсолютно чужд советской идеологии; как следствие, советский идеологический язык имел определенные особенности в отношения использования соответствующих слов. Разумеется, смирение вообще в нем отсутствовало; А. Вежбицка заметила, что сочетание смиренный коммунист воспринимается как аномальное [Wierzbicka 1992: 194]. Если слово смирение и могло появиться в языке советской пропаганды, то только в качестве цитации и с явным неодобрением (напр., поповские сказочки о смирении). Ср. также пример из «Национального корпуса русского языка», в котором «проповедь смирения» рассматривается как несомненное свидетельство «реакционности» взглядов Федора Достоевского:
