Ирина Леухина – Где начинается радуга? (страница 68)

— Олег?

— Оу, Глеб. Ты в очереди что ли? А с кем собираешься? Только не говори что с рукой?

— А Мрак где?

— Не знаю. Я давно его не видел.

Срываюсь.

Что это значит. Либо они за десять минут устроили марафон пока меня не было. Или…

Останавливаюсь около Рустама. Он мог заметить.

— Рус, ты видел Ксюшу?

— Твою что ли? — лениво поворачивается ко мне и ждет ответа.

— Видел или нет?

— Больше часа назад. Уходила с мертвым лицом. Бледная. Подумал еще, что заболела.

— А Марков?

— Он вроде за ней бежал. Но злой.

Выбегаю на улицу. Куда бежать за Ксюшей или к Матвею на разговор.

Но звонок, который пропускать нельзя, прерывает мои метания.

— Доктор, вы почему так поздно?

Спрашиваю, а сам расхаживаю в разные стороны от нетерпения.

— Глеб, здравствуйте. Но ваша мама наконец-то пришла в сознание.

— Она начала разумно понимать где находится? — торможу.

— Она стала осознавать: кто она и кто вы, — подбирая слова комментирует он.

— Это ведь хорошо? Это значит что лекарства работают?

— Я думаю вам Глеб нужно приехать и пообщаться с ней.

— Но сейчас почти ночь, — возражаю.

— Понимайте, — со вздохом произнес доктор. — Мозг вашей матери почти превратился в кашу. Даже МРТ стало показывать это.

— Но она в сознании…

— Иногда такое происходит, если…

— Если что?

— В предсмертные часы сознание психически больного человека может временно восстановиться. Словно он выздоровел. Но потом… резко возвращается в прежнее состояние. Быстро перерастая в острую стадию. Доходит до точки кипения и… умирает.

— И каковы шансы у мамы?

— У вас есть возможность попрощаться. Возможно один-два часа.

Я не люблю мать. Точнее перестал любить, когда мама позволила своему сумасшествию возобладать. Когда отец ушел, она перекинула свою ревность на меня. Был период, когда она запрещала мне подходить к Люсе. Малышка надрывалась в слезах на ее руках. Успокоить мог только я. Мне пришлось вырвать из рук матери ребенка и почти уйти.

И только тогда она смогла кое-как справится со своим приступом. Она позволила лечить себя. Она позволила увести себя к доктору.

Почему она раньше не соглашалась, я не понимаю. Почему отец не смог заставить ее отправиться к доктору, ради безопасности детей, я тоже не понимаю.

Но в итоге в те дни я лишился двух родителей сразу. Отец ушёл буквально, а мать фигурально.

У меня осталась только одна сестра, как у нее я.

Проститься с матерью все же нужно. Особенно, если она временно в сознании и осознает реальность.

Но буду ли я испытывать поглощающее горе после ее кончины… я сомневаюсь.

Такси приехало почти через пятнадцать минут и ехали до психбольницы — двадцать.

У ворот меня поджидал курящий доктор.

Темень вокруг и только свет фар. Бывать в больницах неприятно, а в психушке еще тяжелее. Но если днем, свет приятно окутывает, и создает эффект безопасности. То ночь, забирает этот флёр. К тому же добавляет напряжение и ощущение подстерегающей опасности.

Вышел из машины и попытался скинуть с плеч напряжение.

Доктор сразу понял, кто подъехал и помахал мне.

— Как она?

— Пока с нами.

Этого было достаточно.

Больничный запах впился в меня. Он привычен мне за последние пять лет. С матерью приходилось ходить сюда как минимум раз месяц на прием, а иногда и на процедуры.

С Люсей на стандартные приемы я ходил гораздо реже.

— Я предупреждаю, — доктор остановился у палаты и с жалостью взглянул на меня. — У нее в любую секунду может случиться рецидив. В любую секунду она может перестать быть нормальной. Поэтому не снимайте с нее повязки на руках. И не давайте ей ничего.

Говорить мне было нечего. Последние полгода у матери участились приступы. Мы чаще ходили к докторам. А потом разговор встал о госпитализации.

Я был готов к этому.

В ответ я кивнул и первый вошел в палату.

Мама лежала на кровати. Ее руки и скорей всего ноги были привязаны мягкой тканью, чтобы не повредить запястье. Покрывало скрывало большую ее часть, но исхудавшее тело прокрадывалось под простыней.

Серый цвет лица. Спертый запах с примесью медикаментов. Одинокая кровать и окно.

Врагу не пожелаешь оказаться в таком месте.

Можно сойти с ума только от обстановки, а не от диагноза.

— Мама…

Она подняла голову и приоткрыла глаза. Она не узнала меня. Она прищурилась, и нахмурилась.

Неужели я опоздал?

— Это твой сын, — сзади поддакнул доктор и тоже с напряжением ждал реакцию пациентки.

— Глеб?

Ух, я сам не заметил, как задержал дыхание. Значит в сознании.

— Мама, — подхожу к ней и прошу выйти доктора. — Давно не виделись.

С улыбкой проговариваю, но сомневаюсь, что она была настоящей.

Потому что мы по-настоящему не виделись очень давно.

— Глеб, — неверяще проговорила она. На ее щеках я заметил слезы, но для меня они перестали быть чем-то важным. Потому что каждый ее приступ заканчивался слезами и уговорами, что она будет больше стараться, чтобы побороть истерию.