Ирина Лемешева – Тонкие нити судьбы (страница 14)

– Пусть у тебя тоже будут, мало ли что.

Папа полулежал в салоне на диване. Он смотрел виноватым взглядом и явно пытался что-то объяснить, но не мог.

Наверно, хотел сказать: “все нормально доча, прорвемся”. Она так привыкла к этим словам, которые, словно спасательный круг, держали её на поверхности в любых ситуациях.

Скорая приехала быстро, парамедики аккуратно переложили папу на носилки, вполголоса переговариваясь между собой на языке, который она вдруг перестала понимать. Услышала лишь “ируа мохи”. “Ируа”, такое странное слово, слово, в котором так много значений: это и праздник, и происшествие, и событие, и случай, и эпизод. Ее любимый иврит оказался несостоятельным; в нем не оказалось одного, того, единственного слова, чтобы объяснить ей, что случилось с ее папой.

Молодой парамедик посмотрел на нее сочувственно:

– Инсульт, и, судя по всему – обширный. Надо спешить.

Она поняла его русский, несмотря на чудовищный акцент.

– Ты с нами?

Она торопливо кивнула и только сейчас увидела маму, стоящую у двери в спальню и с отсутствующим видом наблюдающую за происходящим.

– Я не могу, – она почувствовала поступающие слезы, слезы бессилия и отчаяния.

Нет, она не может оставить маму одну в таком состоянии.

– Все нормально, – он перешел на иврит. – Подъедешь позже. Твоё присутствие ничего не решает.

Он назвал больницу и добавил:

– Врачи у нас сильные, вытянут. – И добавил на русском: “Все будет нормально”.

“Все будет нормально”.

Фраза, которая звучит одинаково на русском и иврите. И, наверное, на других языках. Фраза, которая признает: да, сейчас есть трудности, но они временные. Надо немного потерпеть, и все встанет на свои места. Все образуется. Как говорил папа? “Всё нормально, доча, прорвемся!”

Она всегда верила папе, но почему-то не поверила этому парню, который другими словами, но пообещал ей то же самое. Она никогда не сталкивалась с инсультом вот так – лицом к лицу, ничего не слышала об этом состоянии, но интуитивно понимала: хорошо уже не будет.

Папа пролежал в больнице месяц, потом ещё два – на реабилитации, а дома продержался всего около десяти дней. Она с Мати по очереди ночевали там, сменяя сиделку и понимая, что все их старания напрасны. Речь к нему так и не вернулась, и писать он не мог – совершенно не слушались пальцы.

Они оба чувствовали, что папа все понимает, и Лиля отворачивалась, чтобы не показать ему свои слезы, свою вымученную улыбку.

Много времени занимали звонки, переговоры по поводу сиделки для мамы.

А на носу был учебный год: учеба, работа. В это сумасшедшее лето она поняла, какой взрослый и надежный сын рядом с ней, какая опора и надежное плечо. Мужчина, так непохожий на своего отца, не пожелавшего взять ответственность за свою семью. Да, гены никто не отменял, но настоящим отцом для него стал дед – Дедалик. Мати бегал к нему в больницу и в центр реабилитации – сам, без малейшего давления с ее стороны.

Как-то, приехав к отцу, Лиля застыла перед дверью, услышав голос сына, который с воодушевлением о чем-то рассказывал деду, на лице которого блуждала слабая улыбка.

Им не советовали забирать его домой, рекомендуя дом престарелых, но они отказались, решив попробовать, веря, что дома и стены помогают. Не помогло ничего. Бесполезными оказались их вера и надежда. И любовь оказалась бессильной.

Папа ушел на Рош а шана в возрасте шестидесяти двух лет. Всего полжизни из тех ста двадцати, за которые традиционно поднимают тост на юбилеях и днях рождениях.

На кладбище Мати был окружен друзьями, а она держала за руку маму, не в силах поверить в случившееся. Были соседи и учителя из ульпана, мелькнула еще пара знакомых лиц с курса, их привела Эдна.

И Лиля вдруг резко ощутила свое одиночество, поняла, какое место в ее жизни занимал папа. А мама сегодня не в счет: ничего не осталось от той Феи, трепетавшей крылышками и согревавшей своей улыбкой весь дом. У нее свой мир, в которой нет хода никому. Но пока можно держать ее за прохладную руку, обращаться к ней и видеть, как она серьезно кивает в ответ или улыбается какой-то летучей улыбкой. Улыбкой, направленной не на собеседника, а адресованной себе.

Понимает ли она происходящее? Лиля не была уверена в этом. На кладбище мама не пролила ни слезинки, а, когда они вернулись домой, долго бродила по квартире, недоуменно пожимая плечами, а потом жалобно произнесла:

– Алик ушел. Ушел без меня. Как же так?

Она бессильно опустилась на диван, глядя перед собой невидящим взглядом. Мати присел рядом, обнял ее за плечи и зашептал что-то на ушко, как когда-то, в детстве. Мама кивала в ответ, и недоуменное выражение ее лица постепенно сменилось на понимающее и умиротворенное.

– Повезло тебе с сыном. Золотой мальчик, – вполголоса произнесла Эдна.

– Мы долго жили вместе, – объяснила Лиля. – Он всегда был очень близок и с бабушкой, и с дедом. Особенно с дедом, – добавила она.

– Да, понимаю, – Эдна сочувственно покачала головой, протягивая ей салфетку.

Она взяла её, не понимая зачем. Зачем ей салфетка, ведь она не плачет, сдерживаясь изо всех сил ради мамы и Мати. Не плачет…

Следующий год был очень сложным: второй и последний год учёбы, вечерняя группа в ульпане, которая так отличалась от ее первой группы: возрастные и даже очень возрастные люди, которые прилежно ходили на занятия потому, что так надо. Потому, что бесплатно и близко к дому. Потому, что можно встретить ровесников и поболтать о том-о сем. Рассказать о детях, похвастаться внуками. Им не нужен иврит, разве что на уровне супермаркет- поликлинника-аптека-банк. Вот, пожалуй, и все.

Они изумленно смотрели на таблицы глаголов, которые Лиля аккуратно вычерчивала на доске, многозначительно переглядываясь и пожимая плечами. Было ясно, что они совершенно не готовы погружаться в пучину этого странного языка, в котором даже не было гласных, а согласные походили на странные иероглифы и назывались наподобие букв древнерусского алфавита. Не “а”, а “алеф”, не “ г”, а “ гимель”, не “х”, а “хет”. Ей задавали вопросы, на которые у нее не было ответа: почему один звук может обозначать совершенно разными буквами; почему некоторые буквы в конце слова меняют свое написание и называются “конечными”; почему в этом древнем языке нет заглавных букв даже при написании имен и фамилий.

Как и в прошлом году, они вели одну группу с Эдной и та, в ответ на стенания Лили, лишь улыбалась в ответ: “ Они такие милые, ваши старички, такие интеллигентные. Просто удовольствие с ними общаться. Ты усложняешь ситуацию. Плыви по течению.”

Она и сама понимала, что усложняет. Что никто из этих возрастных учеников не овладеет ивритом на нужном уровне по одной причине: им это просто не нужно. Они будут подрабатывать на таких работах, про которые пишут: “знание иврита не требуется”. А эти длиннющие письма из разных инстанций им будут читать и переводить дети или взрослые внуки. И у них будет прекрасная старость с морем, солнцем, апельсинами, посиделками в парке со своими ровесниками. С русским телевидением и прекрасным медицинским обслуживанием, которое оказалось не в силах помочь ее родителям.

Маме нужна была круглосуточная опека, которую Лиля обеспечить ей не могла. Было много беготни в поисках хорошего дома престарелых. И снова помог Шимон – и с выбором, и с оформлением многочисленных документов. А главное – и он, и Эдна смогли убедить ее, что в данном случае – это единственно правильное решение для всех.

И действительно, место оказалось очень приличным: мама всегда была чистенькая, причесанная с ясным взглядом. Их Фея. Самая молодая в отделении. У нее в ульпане занимались ученики намного старше, и эта мысль не давала покоя, не отпускала, Не получилось ее родителям добраться до пенсионного возраста, возраста, когда можно гулять по побережью, любуясь закатом, сидеть беззаботно в парке, подкармливая хлопотливых голубей. Не успели они привыкнуть к этой стране, к ее многочисленным праздникам и такому странному климату, когда лето длится до ноября, а в январе уже начинается цветение. Не успели.

К маме Лиля ездила часто, а на Хануку даже осталась на вечеринку, которую организовал хозяин для своих пациентов. Осталась по приглашению одной из медсестер, которых в этой стране называли просто “сестра”.

Она была всего лишь на пару лет старше мамы, и Лиля чувствовала ее неформальное отношение. Оно выражалось во взгляде, в том, как она поправляла мамину подушку, как справлялась о ее самочувствии. Постепенно они сблизились и иногда подолгу разговаривали в шабат – единственный день, когда Лиля могла побыть у мамы подольше.

– Интересно, какой Фаечка была в молодости.

Они сидели во дворике, наслаждаясь теплым солнечным февральским деньком.

– Мама? Она была очень красивой, – Лиля почувствовала как наворачиваются непрошенные слезы. – Папа называл ее “наша Фея”. Она и была нашей Феей, а потом…

– Да, милая, никто не знает, что ждёт каждого из нас и что будет когда-то потом. Может, это и к лучшему.

Она легко поправила одеяло у мамы на коленях.

– Вы еще посидите, погрейтесь на солнышке, жаль такой погожий денек пропустить, а мне пора в отделение.

– Пока, Нина, хорошей смены. Спасибо за все.

Лиля прикрыла глаза, чувствуя на лице приятное тепло. Да, Нина права, надо ловить момент. Эта зима выдалась очень холодная и дождливая и такой день – просто подарок. И Нина – тоже подарок. Такой ангел – хранитель, который им послала судьба. Она часто размышляла на эту тему и пришла к выводу: если судьба забирает что-то, то непременно что-то дает. Да, это не всегда равноценно, но все же.