Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 45)

Когда Катя вернулась в палату вместе с другими девочками, она впервые увидела свою мать спокойно читавшей книгу на телефоне, без нервных подпрыгиваний на кровати и контролирующих взглядов, казавшихся наполовину безумными. Юля забрасывала этими взглядами Катю, ее одежду, маску – всякий раз, как та выходила из палаты или возвращалась в нее, всякий раз, как в комнате открывалось окно, всякий раз, как Катя брала что-то холодное из холодильника.

– Доктор уже была? – спросила девочка.

Юля кивнула головой.

– Она придет еще меня посмотреть?

– Честно говоря, не спросила, – ответила Юля, – мы так увлеклись беседой.

– А она что-то новое сказала? – удивилась Катя.

– Она рассказала про дальнейшую схему лечения, сказала, что ты идешь на поправку и анализы очень хорошие. Скоро вылечишься.

– Да ладно! – воскликнула Катя, зардевшись от радости. – И что, смогу в школу ходить?

– Со временем – конечно. Но пока что нужно соблюдать меры предосторожности, пока дома будем отсиживаться.

Юля с удовольствием посмотрела на опавшее лицо дочери. Пусть она еще не пришла в былую форму, но все же изменения, происходившие с фигурой Кати, невозможно было не заметить. Теперь она была просто плотной, упитанной девочкой, похожей на себя в прошлом.

На этой неделе к ним в палату положили девочку-подростка, к которой каждый день приезжала пожилая женщина. У нее было простое русское красивое лицо с правильными чертами, которые не портило ни время, ни чуть заметная полнота. Она, очевидно, брала больничный на работе и оставалась на весь день с дочерью. Вечером она ехала домой, в Подмосковье.

Пока дети были на уроках, Юля решила завязать с ней разговор.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Юля.

– Надежда, а вас? – ответила женщина, обрадовавшись, что кто-то из палаты обратил на нее внимание.

– Юлия. А вы мама или бабушка?

– Мама, – ответила, усмехаясь, Надежда.

– Извините, просто здесь кто с мамами, кто с бабушками, не разберешь.

– Да ничего, – отвечала как ни в чем не бывало женщина, – это поздний ребенок, поэтому так. Я родила ее в сорок пять.

– Ох ты, боже мой! – вырвалось у Юли.

– Да, а потом с полутора лет по больницам.

Тут только Юля подметила про себя, что лицо Надежды было напряжено, словно на нем была непроницаемая маска, лишь пальцы ее правой руки, царапавшие левую руку, выдавали ее переживания.

– А сейчас что принимаете?

– Ничего, – сказала, словно отрезала, Надежда.

– Как ничего? Никакого вообще препарата?

– Никакого.

Юля покачала восхищенно головой.

– У вас, наверное, болезнь не очень тяжело протекала? А то с кем ни общаюсь, тут все постоянно на чем-то.

– Нет, у нас очень тяжелый дебют был. Нас каждые два месяца из больницы в больницу переводили, пока мы сюда не попали. В одном НИИ на нас вообще крест поставили, сказали забирать домой, ждать, когда все органы откажут.

– А здесь, получается, выходили?

– Да, здесь удалось вывести в ремиссию.

– Это вы плохо на преднизолон отвечали?

– Мы на преднизолон вообще не отвечали, – снова резко ответила Надежда.

– То есть как? Совсем? – Юля знала наверняка, что Катя плохо отвечала на преднизолон, но совершенно не могла себе представить, каково это было совсем не отвечать на него.

– Так вот! Не отвечали, не реагировали.

– И вам альбумин постоянно переливали?

– Да, постоянно, каждый день, почти шесть месяцев.

Юля совсем растерялась. Она пыталась понять, как такое было возможно: вся эта история противоречила тому, что она успела прочитать про самые тяжелые формы заболевания. Дети с таким течением попадали под трансплантацию в течение нескольких лет. А дочь Надежды не принимала теперь никаких препаратов. Что-то не сходилось.

У противоположной стены лежали на кроватях другие мамы и равнодушно слушали их разговор, словно они не видели ничего необычного в словах Надежды. Среди них была Лена, беспечная женщина возраста Юли, которая особенно раздражала ее своим хорошим настроением и беззаботной улыбкой.

Юля начала чесать нервозно спину, подбирая слова, чтобы задать вопрос Надежде, и как раз в этот момент в палату ворвались дети, прервав их беседу. Юля осталась один на один с этой загадкой, моментально въевшейся в ум и не отпускавшей ее.

Поздно вечером, когда все дети спали, Юля вышла в коридор. Ей не спалось. Где-то в конце коридора сновали подростки. Они старались разговаривать шепотом, чтобы медсестра не ругала их, но у них плохо получалось. То и дело кто-то начинал громко смеяться или кричать.

Вдруг Юля увидела соседку по палате, женщину ее возраста. Она лежала с мальчиком четырех лет.

– Ты тоже не спишь? – спросила Юля и села рядом. Она тут же стала делиться своими переживаниями, которые копились в ней целыми днями и наконец нашли выход: – Как же так, столько детей кашляет, сопливится. Катя уже один раз здесь заразилась и переболела. Но сейчас ее переводят на новый препарат, а преднизолон отменяют. Поскорее бы выписаться, чтобы она ничем не заразилась. Ведь дозировка будет снижаться!

Женщина вытащила наушники из ушей. У нее было простое лицо, без косметики, но оно сразу запоминалось: яркие брови, вечная насмешливая улыбка. Она производила впечатление человека, не привыкшего переживать за других, да и вообще переживать. Жизнь словно неслась мимо нее со своим дурдомом, а она осталась в самой себе. Казалось, даже собственный сын ее не волновал, его судьба. А ведь ее ребенок лежал с тем же диагнозом. Чему было радоваться, спрашивала себя Юля.

– Ты паникер еще тот, – улыбнулась женщина. – Вас скоро выпишут. На такой дозировке преднизолона, как сейчас, вы пока застрахованы от инфекций. Не переживай из-за ерунды. И потом, если что-то случится, то какая разница: здесь или дома? Вы же не сможете 2 года без инфекций. Так не лучше ли сейчас узнать, подошел вам препарат или нет?

– Как у тебя все легко и просто, Лен, – сказала Юля. Ее задело, что соседка по палате назвала ее паникером. – Скажи, ну неужели можно не переживать, не паниковать, когда все так идет?

– Юля, я первое время тоже сходила с ума, не поверишь. Была как ты. Но человек должен надеяться на лучшее.

– Как можно надеяться, когда тут такие страшные истории рассказывают? То один, то второй пациент под пересадку попадает… А пересадка имеет шанс всего 50 %. И как тогда жить дальше?

– Есть такое. Но есть и чудесные случаи исцеления.

У Юли мурашки пошли по телу. Она вспомнила Надежду.

– Знаешь, что считается главным при исцелении? – спросила Лена.

Юля помотала головой.

– Нужно убить свой страх. Его вообще не должно быть. Когда мы боимся, мы посылаем запрос во Вселенную, просим преподнести нам урок, чтобы отработать его и перестать бояться. Мы сами навлекаем на себя беды, когда боимся.

– Допустим, – сказала Юля. – Это похоже на правду. Но почему не со всеми это происходит? Неужели другие люди, у кого все хорошо, не боятся?

– Потому что такие, как мы с тобой, кто переживает по любому поводу, такие впечатлительные и ранимые люди… имеем связь со Вселенной намного более тесную. Она сразу слышит нас, напрямую. Поэтому нам с тобой и нужно быть очень осторожными в мыслях и желаниях. Мы слишком тонко чувствуем этот мир.

– Но как, как убить в себе этот чертов страх? Мне кажется, я вся соткана из него. Он неотделим от меня. Как можно не бояться, когда на кону вся жизнь дочери?

– Да, я понимаю, это кажется… невероятным, – согласилась Лена. – Но чтобы убить в себе страх, мы должны смириться со своей участью. Принять нашу болезнь и ее самый плохой исход. Сказать мысленно: «Мне все равно, даже если это произойдет». Понимаешь, мы все время думаем, что настоящая жизнь – вот она за углом, сейчас начнется, как только исцелится наш ребенок. Так?

– Ну да, конечно, а как же еще? – сказала Юля.

– Но все не так! Жизнь не имеет хеппи-энда. В любой момент может что-то случиться, даже когда мы исцелились. Может заболеть кто-то еще: наши родители, мы сами. И что, опять мы будем несчастны, опять страдать целыми днями? Да так вся жизнь пройдет! Все, так до самой смерти! Счастье должно быть не потому что выполнены какие-то условия, а потому что оно есть в нас – само по себе. Однажды, в первую нашу госпитализацию сюда, я встретила у лифта женщину с ребенком-олигофреном. Девочке было лет четырнадцать. Так ее мать мило общалась с подругой, между делом играя в «ку-ку» со своей дочерью-подростком. Тогда я увидела, что эта мать, у которой вся жизнь положена на служение ребенку, у которой ситуация еще хуже, чем у меня… Но она спокойна, она счастлива. Она – нормальная. Как такое возможно? Да потому что счастье должно быть внутри человека. Все у нас в голове.

– Но как? Как она этого добилась? Как научиться счастью? Это все слова…

– Юля, пойми, что ребенок существует вне тебя. Он – не ты. Ты и без того жертвуешь всем ради него. Никуда не ездишь, нигде не бываешь, не можешь строить карьеру. Подумай только, вот ты хоть раз говорила себе, что все, теперь, когда дочь заболела, ты должна быть идеальной мамой? Этаким ангелом с крыльями?

– О чем ты говоришь? – не поняла Юля.

– Вот ты кричишь на дочь?

– Что ты! Разве что иногда… Но я стараюсь изо всех сил…

– Вот! – воскликнула Лена. – Об этом я и говорю! Мы все пытаемся отрастить себе крылья, стараемся контролировать себя. Этого от нас все и ждут. Но мы не ангелы, мы простые люди, Юль. Вот и весь секрет. И иногда – нет, часто! – мы выходим из себя, кричим на детей. И даже чаще именно на таких детей, на бешеных, на истеричных, которые сидят на преднизолоне. А окружающие, кто не знает, смотрят на нас, как на демонов. До пофиг, что смотрят! Их бы в нашу шкуру… Все это вранье, когда кто-то дает интервью и рассказывает, какой он чудо-родитель для своего ребенка. Я раньше верила всему, когда читала. Сейчас – нет, – Лена горько усмехнулась, сказав это. – Все-таки мы существуем отдельно от наших детей, они – сами по себе, мы – сами по себе. Мы только помогаем им расти и выздоравливать. К тому же страх портит качество нашей жизни. Он съедает нашу жизнь за нас. С ним мы не живем, а существуем, а ведь жизнь проходит. Так оставь хотя бы маленькую часть для себя – внутри себя, – этот мир пусть будет только твоим, не ребенка. Там, в себе – будь счастлива.