Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 44)

Уступить ему квартиру, чтобы только он отстал от них, не мотал нервы? Жить в однушке, но зато в своей? Она вспомнила о бабушке, жившей когда-то еще в той, старой хрущевке, к которой она так любила ходить в гости, и ей стало обидно за нее. Обидно, что она отдаст единственное, что та с дедом заработали в советское время – квартиру, – какой-то девчонке, пытавшейся использовать мужчин и разбивать семьи.

Ей внезапно стало жаль даже Антона, этого глупого, совершенно никчемного человека. Вот он хочет жениться, купить квартиру за свой счет. А потом девочка выгонит его, отберет полквартиры, еще и на алименты подаст. И так и будет он бегать без угла. Но он этого не понимал. Злой, тяжело дышащий, он наконец ушел, а Юля еще долго не спала, не спала до того невыносимого состояния, когда звуки собственного сердцебиения шумят в голове, заставляя то и дело ворочаться в постели.

За то время, что Катя провела в больнице, Юля успела сделать только одно: оформить развод с Антоном. Теперь она стала официально одинокой женщиной, или свободной, но последнее слово язык не поворачивался говорить, даже про себя: слишком привыкла она к статусу замужней женщины, пусть от статуса этого было мало проку. Если бы развод случился еще год назад или раньше – она бы сильно переживала, сомневалась бы в своем решении, пыталась бы, вероятно, вернуть Антона.

Но после всего, что случилось с Катей, Юля не могла переживать из-за потери мужа. Равнодушие стало ее средой обитания, и где бы она ни была, что бы ни делала: будь то работа, или подруги, или бывший муж – она, как рыба, плавала в этой своей новой среде, лишь изредка вспоминая, что когда-то внутри было не так пусто.

И вот Юля вновь легла в больницу к Кате, чтобы дать матери немного передохнуть. Уже здесь она узнала, что дочери выбрали и назначили новый препарат.

– Доктор, – спросила Юля во время обхода, – а что за новый препарат Катя принимает? Селлсепт, кажется.

– Да, селлсепт, – удивилась врач. – А разве вам бабушка не сказала про него? На совещании было принято решение начать с него. Это отличный препарат, с относительно небольшим количеством побочных действий. И детям вашего возраста, как правило, он подходит.

– В каком смысле? – испуганно спросила Юля. – На нем может быть хуже?

– Нет, хуже на нем вряд ли будет, – умело скрывая раздражение, ответила доктор. Она лишь чуть повысила тон, потому как немного устала от бесконечных расспросов родителей, понимающих ее слова совсем не так, как нужно было. Они не интересовались единственно важным вопросом в данной ситуации, а именно статистической эффективностью препарата. – Речь идет о том, что в большинстве случае подросшим детям на нем удается уйти от преднизолона. Для нас сейчас главная задача – уйти от преднизолона, так как это очень токсичный препарат с большим количеством реальных побочных действий. Помимо снижения метаболизма, у многих детей на нем развивается катаракта, остеопороз и многие другие заболевания. Со временем они развиваются у всех детей.

– Ясно, – вздохнула Юля.

– Катя только начала его принимать, – по смущенному виду Юли доктор поняла, что ей нужно еще раз проговорить всю дальнейшую схему лечения, – и мы должны проверить общие анализы крови, убедиться, что она хорошо его переносит, проверить анализы мочи, а затем мы вас выпишем. И уже дома вы начнете снижать преднизолон по нашей схеме.

– Еще снижать? – переспросила Юля, невольно начиная ковырять шею ногтями.

– Да, потому что наша задача сейчас – уйти от преднизолона, – вновь повторила врач, опять-таки скрывая раздражение, а у Юли в голове начинало, казалось, что-то просветляться. – На селлсепте вы должны уйти от преднизолона. Только с этой целью он назначен Кате. Если на нем не удастся уйти от преднизолона, то в нем нет никакого смысла.

– А как же потом? Если какие-то вирусы, инфекции? – вдруг дрожащим от страха голоса начала говорить Юля. – Преднизолон сейчас нас страхует от рецидивов, а потом ведь не будет.

– Селлсепт должен вас страховать от рецидивов, особенно при слабых инфекциях. Если в течение полугода все будет хорошо, то вы продолжите его пить. Если он не будет вас страховать от рецидивов, тогда, боюсь, в нем не будет смысла, нужно будет менять препарат. Но давайте настраиваться на лучшее – на то, что он вам подойдет.

– Вот как! – сказала Юля.

До нее с новой силой дошла суть новой терапии: впереди были несколько месяцев еще более сильных страхов и ожидания. «Выплывем-не-выплывем», – пронеслись в ее голове откуда-то взявшиеся слова, и она сникла, ссутулилась. Катя в это время была на уроке с преподавателем, приходившим к детям отделения, и ничего не слышала: доктор всегда старалась обсуждать все без детей.

– Скажите, а вот заключение биопсии… – замялась Юля, подбирая слова, – там написано, что у Кати болезнь минимальных изменений с признаками фокально-сегментарного гломерулосклероза.

– Да, все верно, – подтвердила врач.

– Это очень плохо?

– У вас не такой большой процент клубочков поврежден, всего один процент. Но тут нужно еще следующее понимать: при биопсии берется лишь крошечная часть клубочка из нескольких разных мест. И конечно, может так получиться, что биопсия занижает или завышает этот процент.

Юля вздохнула.

– А эти клубочки, свернувшиеся клубочки, они уже никогда не восстановятся?

– Маловероятно. Конечно же, наука может продвинуться вперед, и наши данные могут измениться. В конце концов, в данном заболевании еще столько черных дыр, столько вопросов без ответа. Важен не столько вид диагноза, сколько наличие стероид-чувствительности или, наоборот, резистентности.

– А у нас что?

– Пока что у вас проявляется стероид-резистентность.

– Да, точно, – Юля вспомнила теперь, ведь она это прекрасно знала.

– При стероид-чувствительности прогноз более благоприятный. Тем не менее, даже при стероид-резистентности существуют разные течения заболевания. В большинстве случаев дети и взрослые ведут нормальный образ жизни, просто регулярно наблюдаются у врачей: сначала у нас, а потом во взрослых нефрологических отделениях.

Юля на секунду задумалась. Она знала, читала о случаях, когда дети за пять – десять лет уже имели сниженные функции почек и нуждались в трансплантации. Тем не менее на форуме она читала про женщину, которой было тридцать лет и у нее был такой же дебют, как у Кати, а теперь она вела обычную жизнь, почти не вспоминая о болезни. Наверное, именно это и имела в виду доктор; как же ей хотелось, чтобы у Кати все было, как у той молодой женщины!

– А нам назначили селлсепт, потому что он как раз при ФСГ применяется? – после раздумий спросила Юля.

– Нет, – опять немного раздраженно отвечала врач, – вы должны понимать, что вне зависимости от диагноза лечение всегда примерно одинаково, потому что существует не так много разновидностей препаратов для нефротического синдрома, их всего несколько.

– То есть если бы у нас была просто болезнь минимальных изменений, нам бы тоже назначили селлсепт?

– Да, безусловно.

– А почему нам не назначили циклоспорин, вроде бы его всегда сначала пробуют?

– Циклоспорин имеет больше побочных эффектов, более того, он нефротоксичен. При его приеме нужно не только раз в месяц контролировать концентрацию препарата в крови, но и после двух лет применения делать снова биопсию, чтобы убедиться, что он не нанес серьезных поражений почкам.

– Боже мой! А при селлсепте ничего такого нет? И концентрацию не нужно отслеживать?

– Нет, селлсепт в этом плане безопасен и намного более удобен, нужно только общий анализ крови сдавать раз в месяц, чтобы следить, что не падает уровень лейкоцитов, в первую очередь нейтрофилов.

– Но у него статистическая эффективность не такая высокая, как у циклоспорина?

– Повторюсь, для детей постарше, как Катя, он чаще срабатывает хорошо, чем у детей младшего возраста. Поэтому у вас есть все шансы.

Когда врач ушла, Юля задумалась над тем, почему все обсуждалось не при ребенке. Значило ли это, что современные врачи верили в силу самовнушения? Они опасались, что обсуждение болезни при ребенке внушит ему еще бо́льшую немощность, потому все разговоры вели в отсутствие детей? Или же просто не считали нужным омрачать детство всеми этими серьезными диагнозами и их последствиями?

А если все-таки дело было в самовнушении, то значит, имел место и эффект плацебо? Стало быть, если Юля наконец возьмет себя в руки и перестанет как-либо упоминать их медицинские проблемы при дочери, перестанет ныть, вздыхать, то это может хоть чуть-чуть, но повлиять на состояние дочери? А если она начнет говорить ей, что Катя идет на поправку? Но тогда, если что-то потом случится, дочь поймет, что Юля лгала ей, и уже не поверит больше. Цель оправдывала средства?

Юля все больше ковыряла лицо, которое было похоже теперь на лицо подростка – с язвочками, прыщиками, участками подсохшей кожи. И все-таки цель оправдывала средства, и теперь она как никогда осознала, что все, что она делала и говорила до этого, было неправильным, импульсивным, даже глупым. Кате нужно было выздороветь всего лишь один раз, и в этот один раз поверить должна была сначала сама она, Юля, без всяких на то оснований, без доказательств, без научных открытий, без религиозной веры, которой в ней по-настоящему никогда не было. Она должна была взять из ниоткуда огромный кусок веры и превратить его в свою новую среду обитания, в свой новый кислород.