Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 38)
Юля внезапно вспомнила про Максима, все это время со скукой на лице наблюдавшего за ними.
– Oh no!
– What is your name? (
– You can call me July (
– Johan (
– Really? I always kind of hated it (
Юля поморщилась, словно от стыда за свое простоватое имя.
– I think in Russian it is Julia (
– That’s right! (
– Thank you, you too. It was nice meeting you (
Казалось, Йохан был немного расстроен, что она так быстро ушла. Максим же начал с раздражением рассуждать, когда они ушли достаточно далеко:
– Чего он прицепился к тебе?
– Просто задал самые общие вопросы, – пожала плечами Юля.
– Да, но что он хотел-то от тебя? – не унимался Максим.
Она бросила на него изучающий взгляд: неужели несколько минут, которые она уделила другому мужчине, превратили ее из серой мышки в красавицу? Она посмеялась про себя, но больше с горечью, потому что сама в это мало верила. Она также не верила, что немец мог проявить к ней какой-то интерес, скорее это был диалог вежливости, не более.
Он был очень привлекательным мужчиной, одет с иголочки, ухоженный, умный. Она на его фоне в сером потрепанном шерстяном пальто, купленном, когда Катя была еще малышкой, с плохо уложенными волосами, которые она вдобавок ко всему еще очень давно не стригла (ведь с болезнью Кати Юля почти нигде не бывала, кроме работы), без какого-то умелого макияжа, выглядела очень блекло.
Еще ее смешило всеобщее отсутствие проницательности у мужчин: словно никто не понимал, что ей уже давно совершенно все равно, как она выглядит, что она надевает и тем более как оценивают ее окружающие. Будто вся ее жизнь свелась в одну-единственную крохотную точку, в которой заключалась огромная Вселенная. И эта точка была ее дочерью.
– Эти немцы такие все чопорные, так любят порядок, – продолжал Максим, – один мой знакомый рассказывал, что его родителей депортировали из Германии из-за того, что они взяли немного песка из строительной кучи для своих грядок. Это вроде как уголовная статья! Представляешь! За все поборы, налоги, даже налог на сбор дождевой воды. Моему знакомому счетчики на бак прикрутили. Как люди здесь живут, непонятно. Никакой жизни.
– Выглядят они намного спокойнее, чем русские. Умиротворенные, вежливые, – не смогла не возразить Юля, которая до сей минуты изо всех сил старалась не вступать с ним в дискуссию, – и уж бедными никак не назовешь.
– Это только видимость, – воскликнул Максим.
– У нас даже и этой самой видимости нет, – покачала головой Юля.
– Да ладно! Москва намного богаче этого Франкфурта выглядит! И зарплаты у нас больше, если учитывать, что налоги меньше.
– Не все россияне живут в Москве, знаешь ли. Если ты когда-нибудь доедешь до нашего города, то побываешь в совершенно, – она сделала акцент на последнем слове, – другом мире.
Они дошли наконец до магазина, где Юля взяла себе свежеиспеченный хлеб и сыр, и пошли обратно. Максим очень навязчиво уговаривал ее взять напополам бутылку вина и распить в номере, но она сухо отказалась. Однако даже после этого он все равно уговаривал ее зайти к нему в номер, попить чай. Юля не ответила, лишь помотала головой. От его болтливости у нее разболелась голова, и она с трудом заснула этой ночью.
Последующие два дня прошли в таком же режиме: Юля слонялась по выставке, насилуя свои глаза, глядела на дорогие продукты, которые были неприменимы в ее работе. Ей казалось, что время остановилось, и эти два дня были вечностью. Усталая после трех дней выставки, она летела ранним субботним рейсом с пересадкой в Москве. Забавно было то, что в понедельник утром они снова поедут в Москву, но уже с Катей.
Когда она подошла к стойке регистрации, там было подозрительно мало людей; посмотрев на табло, Юля поняла, что нужно было еще почти час ждать, когда начнется регистрация. Но она не стала отходить, решила остаться в начале очереди. Впереди стояло несколько мужчин, очевидно, возвращавшихся после выставки обратно, как и она.
Но тут один из них повернулся и посмотрел прямо на нее, отчего щеки ее зарделись, столь неожиданной оказалась встреча. Это был тот самый Йохан, с которым она случайно познакомилась на улице два дня назад. Он улыбнулся ей, поздоровался, отвернулся, постоял какое-то время, словно в нерешительности, а затем подошел к ней вместе со своим небольшим чемоданчиком.
– Такое совпадение, – сказал он по-английски, – вы тоже летите в Москву?
– Ну, я только пересадку в Москве сделаю на пару часов, а затем в свой родной город лечу, – Юля почувствовала, что лицо ее вновь стало гореть, словно она была юной школьницей, разговаривающей с мужчиной.
– Послушайте, до регистрации еще час, может быть, выпьем кофе, присядем где-нибудь?
По лицу его словно прошло волнение, что было чудно: Юле казалось, что такой привлекательный мужчина, как Йохан, не имел ни одной причины для стеснения. Произнеси он эти слова с большей уверенностью, и она бы точно отказала: не до знакомств ей было теперь, от Максима и то не знала, как отделаться.
Юля обернулась назад и вдруг увидела, что по направлению к стойкам шел тот самый Максим, высоко задрав нос, словно он собирался лететь в бизнес-классе. Юля почувствовала, как у нее скрутило что-то внутри: она не вынесет еще минимум три часа общения с этим несносным человеком. Даже полчаса утром и вечером были тягостными.
– Пойдемте! – сказала она резко и побежала вместе с чемоданчиком в противоположную от Максима сторону. Йохан, удивленный ее прытью, последовал за ней.
Они сидели в кофейне, где Юля не смогла не начать расспросы:
– Расскажите, зачем летите в Москву?
– Вообще-то я езжу в Москву несколько раз в год, – ответил Йохан, оказавшийся очень словоохотливым. – Видите ли, я работаю генетиком и время от времени инструктирую русских специалистов по настройке нашего оборудования.
– Правда? – выдохнула Юля. Тут и пришло объяснение, почему Юлю так поразили его умные глаза. – А кто же покупает ваше оборудование у нас?
– Разные университеты, институты.
– Это просто невероятно! Значит, вы доктор?
– Да, у меня медицинское образование. Я учился много лет. А теперь имею докторскую степень.
– А в Москве вы уже бывали, да? – спросила Юля.
– Да, уже несколько раз. А вы не из Москвы?
– Нет, вообще-то я из маленького городка недалеко от Москвы, около 4 часов на поезде. Во Франкфурт приехала на выставку как продукт-менеджер. Расскажите побольше о своей работе – для чего именно нужно ваше оборудование?
– У нас большое количество моделей, начиная с очень сложных и заканчивая самыми распространенными: для анализов слюны и крови, – Юля озадаченно смотрела на него, боясь, что ничего не поймет из его объяснения. – Каждый день открывают все больше генов, все больше модификаций. К примеру, мы находим модификацию определенного гена, и это означает, что люди с данной модификацией больше склонны к конкретному заболеванию.
– Склонны? – переспросила Юля.
– Значит, у них риск заболеть выше, чем у других, – попытался объяснить более доходчиво Йохан.
– Но как… – Юля подбирала слова, чтобы озвучить ускользающую мысль, – но откуда вы знаете, что у них риски выше? То есть это не точно?
– Не точно. Но мы можем утверждать, что вероятность выше, основываясь на статистике.
– То есть это зависит от количества людей, которые участвовали в исследовании?
– В какой-то степени да.
– Значит, вам приходится разбираться в разных заболеваниях человека, – Юля печально вздохнула. Мысль возвращалась к ее насущной теме.
– Ну, речь идет не только о болезнях. Ученые открывают гены, отвечающие за наши эмоции тоже.
– Правда? – удивилась Юля. А потом сама смутилась своего глупого вопроса: ведь характер во многом определялся генами, и она это знала.
– К примеру, недавно открыли ген, отвечающий за эмпатию, ну, или можно называть ее симпатией. Существуют некоторые модификации этого гена, при которых человек не способен испытывать эмпатию.
– Но как это все устроено? – Юля потрясла головой, поражаясь все больше. Она пыталась представить себе то, о чем он говорил, но пока не могла.
– Что происходит в нашем мозге, когда мы сочувствуем другому человеку, испытывающему боль? Те же самые нейроны, что и у страдающего человека, активируются в нашем головном мозге. И потому мы и чувствуем ту же эмоцию. А когда в данном гене есть модификация, нейроны не становятся активными, и человек не сопереживает.
– Теперь я поняла! – воскликнула Юля, пораженная тем, что она смогла разобраться и понять его.
– Кроме всего прочего, эмпатия отвечает и за отсутствие материнского и отцовского инстинкта в человеке.