Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 12)
Врач недовольно вздохнула.
– Это основное лечение гломерулонефрита. Другого препарата, чтобы вывести пациента в ремиссию, просто нет. Не буду скрывать, преднизолон – препарат крайне токсичный, с рядом не выдуманных, а РЕАЛЬНЫХ побочных действий. Но все эти побочные действия развиваются не сразу, поэтому вам сейчас не нужно забивать себе этим голову.
– А сколько же будет длиться лечение?
Надежда Максимовна снова устало вздохнула.
– Мы еще только начинаем лечение, о чем можно говорить сейчас? Кто-то выходит в ремиссию через 3 недели, а кто-то через полгода. В любом случае, преднизолон отменяют не сразу после выхода в ремиссию.
– Полгода?! – воскликнула Юля.
– Будем надеяться, что это не ваш случай, – сказала жестко доктор. – У 30 % детей после выхода в ремиссию заболевание не возвращается. Однако у 70 % детей происходят рецидивы и болезнь становится хронической.
Последние цифры привели ее в еще больший ужас. Они были просто шокирующими, в них невозможно было поверить. Если видишь такую статистику в маркетинговом отчете, то это не очень хорошо, но жить можно, можно выкрутиться, что-то где-то подкорректировать, перераспределить средства, потоки. Но когда в отчете речь идет о жизни твоего ребенка – 7 к 10, что у него уже не будет здоровья и нормальной жизни – от такой статистики невозможно дышать.
Когда Юля вышла из кабинета врача, стены плыли перед глазами, ей хотелось вырваться из этого жуткого места с облупленной краской, с ремонтом столетней давности, выплакаться вволю, хоть на улице, под окнами корпуса. Ей казалось, что все было разрушено, вся жизнь дочери, ее будущность, ничего не имело значения больше. От нее самой ничего не осталось прежнего, лишь тень, которой нужно было продолжать работать и выхаживать дочь.
Юля думала, что лишь только она выйдет из кабинета – и все поймут по одному ее жалкому виду, какая катастрофа обрушилась на нее. Однако по коридорам ходили усталые равнодушные мамочки с маленькими смеющимися детьми. Никто из них не подозревал, какие трагедии порой разыгрывались в ординаторской. А Юле нужно было идти к Кате.
«Это и есть наша жизнь, страдание неотделимо от нее, – сказала себе внезапно Юля. – Она сурова и беспощадна, а вовсе не прекрасна. И страдание повсюду. Просто мы, современные обыватели, всегда сытые и уверенные в завтрашнем дне, забыли об этом, отвернулись от тех, кто живет в болезнях и страдании, будто их нет, будто все плохое может случиться с другими, но с нами – упаси боже, никогда. Мы-то – счастливчики. Нам всегда везет. Вот и «повезло». Сейчас и мы оказались за колючей проволокой, по ту сторону от счастья, и теперь все страдания больных и обездоленных я прочувствую на своей шкуре». Все ее здоровые родственники и друзья вдруг показались людьми из другого мира, людьми, с которыми у нее не осталось ничего общего.
Юля нащупала машинально ключ от машины в кармане брюк и вдруг вспомнила, что вчера зачем-то думала, что в глубине души она не тронута произошедшим, ведь все случилось не с ней, а с дочерью. Не тронута! Если ей была безразлична болезнь дочери, то почему ей так хотелось взять этот ключ и ковырять свое сердце, чтобы оно кровоточило, чтобы она одна страдала, – она, но не Катя. Ей хотелось выдавить всю жизнь из себя, как сок, чтобы не чувствовать ничего, высохнуть, как старое оливковое дерево, остаться лишь в кружевных деревянных узорах на земле, лишиться всяких чувств. То, что она испытывала сейчас, было невыносимо, невыносимо.
А главное, вся жизнь вокруг превратилась в опостылевший фильм, который нельзя перемотать, но нужно смотреть, сцену за сценой, и гадать, терзаться о финале. Какой он будет? Счастливый или не очень? Или будет тяжелая драма? А будет ли он вообще, может, фильм вообще окажется длиною в десятилетие? Все, что было перед глазами, потеряло смысл: эти женщины, дети в отделении, работа. Господи, работа! Все стало безразлично и все – едино. Она вдруг поняла, что перестала ощущать вкусы и запахи, скорее всего, надолго. И эта мысль удивила ее. Удивила не своей непреодолимостью, а своим неправдоподобием.
При этом Юля не имела права даже на скупую слезинку; она обязана была сделать вид, будто давешнего разговора между ней и врачом не было. Она знала: так нужно для Кати. Юля встала к окну, отвернувшись от всех, подождала, когда глаза просохнут, а затем пошла к дочери.
Весь день Юлю мучил вопрос о том, как мог здоровый ребенок внезапно заболеть без какого-либо повода и намека, да так серьезно. Она пыталась в мыслях и памяти своей отыскать причину. Она читала в интернете бесконечные статьи с неправильной информацией и надумывала истоки болезни – потому что не умела отличить лживые публицистические статьи, написанные копирайтерами, несведущими в медицине, от медицинских научных статей. Она не могла понять, что даже научные статьи в большинстве своем безнадежно устарели и не могли пролить свет на истинные причины заболевания.
Юле казалось, что стоит только понять, отчего это началось, в какой момент была совершена ошибка, – и все станет на свои места. Но отчего ей так думалось, она сама не знала. Ведь жизнь не компьютерная игра, в ней нет кнопки ‘Save’, нет кпопки ‘Load’. Второго шанса прожить все те же события уже никогда не будет. Совершенно все равно, отыщет ли она точку, в которой совершена ошибка, или нет. Это не изменит ровным счетом ничего. Единственное, что остается, – это смириться с тем, как все есть, и бороться с грядущим. С неизбежным.
Но такая осознанность приходит к любому родителю намного позже, когда они проходят через несколько кругов Ада. У нее все это было впереди. А пока Юля терла лоб и все думала, отчего несчастье могло случиться. Но главное, самое страшное, она уже прочла – что хроническая болезнь непременно приведет к пересадке почек или диализу. Шансы на тьму были – 70 %.
Вечером, когда Антон пришел с работы, Юля встретила его на пороге.
– Ну что, как наша девочка? Что с ней? – спросил он, быстро скидывая обувь и верхнюю одежду.
Юля в подробностях рассказала ему прямо в коридоре о разговоре с врачом. По щекам Антона потекли слезы. Он отвернулся, закрывая лицо руками. Таким она его никогда еще не видела. Значит, не все было потеряно в их отношениях. Они все еще были семьей, а Антон все еще любил их с дочерью, эгоистично, как умел, но все же любил. И такая любовь была ценной, потому что другой у нее в жизни не было и уже точно не будет. Юля попыталась обнять мужа, тогда он повернулся к ней и сам крепко сжал ее, не позволяя ей смотреть на свое мокрое лицо.
Прошла еще только неделя после встречи с подругами, а Алина уже вовсю действовала. В среду она решилась на разговор с Константином. Он пришел с работы вовремя, ведь у него в тот день не было «фитнеса». Как обычно, он быстро поужинал и стал заниматься с Марьяной, расспрашивал ее, как прошел день, что они делали в садике. Федя заперся в своей комнате и делал уроки или играл на планшете, никто за ним не следил.
Алина подсела близко к мужу и стала смотреть, как дочь играет с ним в магазин. Она стала помогать им, стала изображать второго покупателя. Марьяна, удивленная таким обильным вниманием мамы, просто расцвела, стала сама придумывать сюжеты, принесла пакеты с кухни для большей натуральности игры.
«Он должен видеть, что дети в вас души не чают», – пронеслись у Алины в голове слова консультанта. Константин, смеясь над словами дочери, стал смотреть жене в глаза: такого давно не было, чтобы они вместе над чем-то смеялись. В десять часов Алина заботливо уложила детей спать, прочитав сказки дочери и рассказ Феде.
Когда они остались наконец одни, Алина заговорила:
– Костя, ты помнишь, мы искали с тобой апартаменты на Тенерифе? Я нашла идеальный вариант как раз в том поселке, что мы хотели. И цена снижена. До этого полгода висела сто восемьдесят тысяч, а сейчас уже за сто тридцать продают.
– Сто тридцать! – воскликнул Константин невольно. Глаза его загорелись. Но он тут же осекся. – Но готовы ли мы к таким инвестициям?
– А почему нет? – пожала невинно плечами Алина. – Разве что-то изменилось? Тогда мы и за эту сумму готовы были купить. Ты лучше посмотри на фотографии квартиры и ее описание. Первая линия моря, новый дом, построен всего четыре года назад.
Она вручила Косте планшет, и он смотрел на профиль квартиры на сайте, как завороженный.
– Сможем приезжать туда с детьми на каникулы, на Новый год. Можем и сейчас поехать. Ты нас отвезешь, а мы пробудем там три месяца.
– Так долго? – поразился Константин. – На все лето, что ли?
– А почему бы и нет? Летом Феде не надо ходить в школу, уж лучше пусть дети дышат свежим воздухом и купаются, чем здесь заводскими отходами травятся. И потом, в любые каникулы можно туда рвануть – там всегда тепло, всегда можно купаться.
– Это верно, – задумчиво произнес Константин и немного лукаво на нее посмотрел. Она видела, как он мысленно уже выпроваживал их на все лето из дома. Ей хотелось вцепиться ему в горло за одни только эти его мысли и за этот противный лживый взгляд. За одну только мечту пожить со своей пассией в их квартире, в ее квартире. Но вместо этого она подошла к кухонной столешнице, налила себе немного воды и постаралась отстраниться. В животе журчало от волнения, ненависти и обиды за себя. Если из них двоих именно он не тупел и оставался умницей, работягой, постоянно учился, то почему она оказалась выше его нравственно? Почему он изменил ей, а не она ему?