Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 46)

– Я буду лечить других людей. Я не успокоюсь, пока не пойму, почему на Вере не сработало, а на других работает. Я найду способ.

Сергей раньше только думал так, но еще не знал наверное, что так будет. Но сейчас, когда Алексей Викторович вывел его на откровенный разговор, все изменилось: смутные предчувствия, неопределенные намерения – все это получило выражение в виде слов и резолюций, отрезав ему обратный ход. Это было плохо, но и хорошо одновременно, – со злорадством думал Сергей про себя. Уж теперь ему не отвертеться, все будет так, как он сказал, все трусливые мысли были обесточены через его собственную откровенность сейчас, в данный момент.

– Почему не подождать, не потянуть время, вступить в должность, освоиться, а уже на будущий год и спланировать поездку или отправить кого-то другого из врачей… Зачем тебе это все, когда у тебя и без того работа кипит?

– Переложить все на других, – зло сказал Сергей. – Отличный план. Знаете что? Как сказал наш великий писатель, «все хотят изменить мир, но никто не хочет измениться сам». Вы все тянете меня быть собой, а я, быть может, не хочу быть собой. Мне, быть может, противно быть собой, я не хочу стоячей воды, я хочу течь и меняться.

– Н-да, – промолвил наконец Алексей Викторович, успокаиваясь. То ли решимость Сергея, то ли бесперспективность уговоров подействовала на него. – Дело глухо. Я вижу, что ты просто-таки одержим и не успокоишься, пока не попытаешь счастья.

И вдруг в озорном блеске его блеклых глаз Сергей заметил то, чего никак не ожидал увидеть: любопытство. Алексей Викторович впервые видел перед собой человека, открывшегося с такой стороны: полубезумной, но и одновременно столь замечательной – и ему, бюрократу до мозга костей, не верившему ни в любовь, ни в чудо, вдруг стало интересно, что же из этого выйдет. Не стал ли он невольным свидетелем зарождения чего-то необычайного и гениального одновременно? Ум его еще был проворным, это точно; пока он не ушел на пенсию, пока нагружал мозг работой, в нем еще оставалась возможность поверить в то, чего мир еще не видывал.

Да, этот самый циник и бюрократ смог понять его хотя бы отчасти, как игрок понимает другого игрока, делающего умопомрачительные ставки, – если без веры, то хотя бы с интересом и с нетерпеливым ожиданием развязки, и если все получится, то он примет его победу не с огорчением, а с ликованием. Да, это было точно про него, – думал Сергей. Но если он проиграет… о, если он проиграет, не будет ли этот же самый человек ликовать вдвойне, как и родители Сергея, как и его коллеги, как и все люди, что полагали его безумцем?

А затем последовали уговоры друзей и коллег, непримиримые споры с родителями. Он до последнего надеялся, что хотя бы отец поймет его, но тот не понимал.

– У тебя ипотека, у тебя работа. Алексей Викторович позвонил мне и сказал, что ты потеряешь должность…

– Не нужна мне должность…

– И работа не нужна?

– Работу потом найду!

– Как легко все у тебя! Да как тяжело потом будет восстанавливать все, что потерял из-за глупой фантазии. Я тебе говорю как человек, проработавший в системе всю жизнь: не бывает сказочных исцелений, если бы существовали методы лечения, все бы…

– Я это уже слышал тысячи раз! – взревел Сергей, мгновенно багровея, словно он еще до начала разговора был на взводе и вот теперь легко зажегся от единой искры. Если на работе он еще мог сдерживать свою ярость, происходившую из полного бессилия убедить окружающих в своей идее, то дома он дал ей совершенную волю. – Все это мне известно! Что нового ты можешь сказать?

– Ничего! – вскричал Владимир Олегович, которого поразил тон сына. Хотя он давно привык, что Сергей воспринимал их с Ольгой Геннадьевной советы в штыки, все же каждая такая вспышка гнева глубоко задевала его. – Кроме того, что ты не герой, чтобы полететь на другой конец света и привезти чудо-протокол. Ты обычный человек, который возомнил о себе черт знает что… лишь оттого, что ты врач, ты не обязан вылечить свою женщину. Если бы это так работало, то никто бы никогда не умирал, все бы врачи уже нашли способы исцелить своих близких.

– Как ты не понимаешь! – вскричал Сергей. – Дело не во мне! И даже не в Вере! Это просто удача, это… удача, что есть такой способ… простой метод лечения, и он дан людям… Как глупо не использовать его!

– Не бывает в жизни, чтобы все было так просто, это ловушка, заманиловка…

– Пап, ты неисправим! – воскликнул рассерженно Сергей.

К тому моменту он уже в пух и прах рассорился с Ольгой Геннадьевной, а теперь добавилась и ссора с отцом. Как это было излишне в его положении, как это было ему не нужно, как чрезмерно! В глубине души колыхалась обида на родителей за то, что в столь решительный для него час они не только не поддержали его, но и вымотали все нервы, отчего в нем воцарилось какое-то эмоциональное бессилие, опустошение. Он быстро взял бумажник, обулся и хотел было выскочить из душной квартиры без лишних слов. Но родители шли за ним по пятам.

– Сережа, ну скажи мне, разве я не прав, что переживаю за твою будущность? – сказал отец, бросившись в последний раз убедить его. – Ведь второго шанса так взлететь в должности уже, может, никогда не будет… Разве можно рисковать, не имея никаких гарантий?.. Ведь врачам и так тяжело дается их профессия – сколько нервов, ответственности, да и зарплата нижайшая… Ведь должность!.. – говоря последнее слово, отец побагровел, протянул к нему трясущиеся руки, словно взывая к нему всем своим существом.

Сергей отвернулся от них и распахнул дверь, а затем, поколебавшись, все-таки повернулся и сказал, нарочно глядя только на отца, но не на мать, на которую был зол больше всего:

– Знаешь что, пап? В том, что ты говоришь, так много правды… но как мало в этом доброты и совсем нет стремления изменить мир.

И он ушел, намеренно стремительно, чтобы больше ничего не услышать от них.

Оставалась лишь Вера. Если и она заупрямится, если и она растопчет его мужское самолюбие, гордость, если и она втопчет в грязь его мечту, его цель, то он… Неужели сдастся? Неужели передумает? Такой глупости с ее стороны он не вынесет, он не сможет остаться с ней, если и ее мозг закостенел, как у тех, других. Нет! Тогда останется лишь одно, отношения их будут обречены, это точно. Так думал он, спускаясь по лестнице, выходя из подъезда, садясь в машину и не помня, как он спускался, как выходил из подъезда, как садился в машину. Кругом как будто установился густой и беззвучный туман. Но неожиданно туман рассеялся, Сергей вдруг вспомнил, что он делает и где он, когда услышал гудки телефона и голос Веры. Да ведь он сам позвонил ей! С трудом он сообразил и сказал, что сейчас приедет и что им нужно поговорить.

Но лишь только он включил зажигание, как его прошиб пот, в глазах на несколько мгновений потемнело. Вдруг он понял, что вся та ненависть, от которой он теперь задыхался, – ненависть к людям, которые не только не поддержали его, но еще и отговаривали от поездки, – имела противоположный эффект. Если бы не она, то, быть может, не было бы в нем жгучей страсти, не было бы желания перевернуть мир, но сделать по-своему, вопреки советчикам. Он быстро открыл окна, чтобы выгнать духоту из нагретого на солнце салона. Прохладный августовский ветер взбодрил ум, успокоил нервы. Он двинулся к Вере.

И в эти самые минуты, непостижимо долгие, его преследовали уничтожающие счастье мысли. Если Вера не поймет его, если засмеет, то он откажется от нее, откажется от всей идеи и с чистой совестью останется в Москве, будет строить карьеру, а она, неблагодарная, пусть живет дальше, как хочет, – это будет ее выбор, это будет всецело ее вина.

Но нет! Как можно было отказаться от всего лишь потому, что Вера еще молода, уперта и наивна? Разве это не новое оправдание его собственной лени и подсознательному желанию оставить все так, как есть, да еще и сбежать от любимой женщины, у которой проблемы со здоровьем? Можно было в мечтах говорить все что угодно: что он может быть жестким, что он способен на этакую подлость и оставит ее в час нужды, – но здесь, в реальности, в серых улицах Москвы, еще пока окрашенных зеленью скверов, аллей, парков, он уже знал, что не способен ни на одну из своих угроз. Нельзя было допустить в себе слабость, нельзя было использовать сомнения других людей, чтобы укрепить свое собственное сомнение. Вот в чем был арифметический просчет. Сомнения других людей и свои нельзя было суммировать. У них была только одна ячейка в уравнении!

Он должен был быть жестким прежде всего по отношению к себе, к своим планам, намерениям, а не к ней, женщине, он должен был вышколить себя, свою волю. Сергей знал наверняка: если сейчас не пойдет до конца, то и всю оставшуюся жизнь будет сдаваться при первой же трудности. А жизнь, как он только недавно говорил Алексею Викторовичу, и без того с головокружительной скоростью вытекала из его ладоней, и он не в силах был замедлить ее ход. Как легко было сказать: те или другие ученые, деятели – были героями, а я – нет, я родился простым человеком, как и миллионы, миллиарды людей вокруг меня, и нет моей вины в том, чтобы быть заурядным и уклоняться от добра. Стало быть, мне можно отступиться, мне можно переменить решение, выбрав жизнь обывателя, пользоваться плодами достижений других людей – и никогда не сделать ничего собственного.