Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 48)
– Это и правда опасно, – заключила вдруг Лиза. – За границей легко влюбиться в кого-то. Там своя атмосфера. Тем более, ты же знаешь, – намекнула она, смущаясь Татьяны Викторовны, – вы… не живете вместе. Для мужчины это крайне важно.
Вера закрыла глаза – казалось, ярость разрывала ее на части, но она изо всех сил старалась не кричать на мать и на подругу, все-таки они были не дома. А злилась она прежде всего оттого, что и сама была в смятении, и они говорили очевидные вещи, которые она и без них понимала прекрасно, так зачем было их озвучивать? Чтобы только усугубить ее положение и еще больше омрачить ее думы!
– Вера, неужели ты не любишь его? Тебе как будто все равно, что он бежит от тебя на другой конец света, – продолжила Татьяна Викторовна. – Похоже, ты не так сильно дорожишь им.
– Мама! Как ты не понимаешь! – вскричала Вера, ее глаза, казалось, искрились от гнева и какой-то невозможной страсти, горения ненависти и любви одновременно. – Вся моя… Душа! Заключена в нем. Мне нет жизни без него, нет смысла, потому что я знаю, что он такой один в целом свете, и я хотела бы каждую секунду своей жизни быть с ним…
– Ну так борись… – не выдержала Татьяна Викторовна, – пока у тебя есть над ним хоть какая-то власть, будь хитрее, обольсти его, ведь ты женщина… Но не сдаваться же тебе… Что будет, если он сейчас уедет и совсем бросит тебя, неужели ты опять вернешься к этому тирану, я с ума сойду, если так будет…
– Не буду бороться! – вскрикнула Вера.
– Но почему? – спросила Лиза.
– Что же вы, сговорились мучить меня? – воскликнула Вера. – Вы не понимаете его, не можете понять, никто не может: ни его друзья, ни коллеги, ни руководитель, ни родители. Но он мне сказал, что верит, что я постигну. И я бы не постигла, как и они, другие. Но я захотела понять, потому что увидела его одиночество. И тогда-то поняла. Он все еще любит меня, но даже не столько меня, сколько саму идею – вылечить меня, как больную, как своего пациента, как одну из многих больных. И мне это только что было обидно, меня парализовало от горечи, от несоответствия наших с ним чувств друг к другу. Я решила, что моя любовь к нему – это целый мир, а его любовь ко мне – лишь маленькая доля его любви к миру. А потом на меня нашло такое отупение, все чувства стерлись, наступило такое безразличие, все показалось пустым, бессмысленным, будто сейчас брошусь под машину, и все! А потом подумала, что и этого не сделаю, потому что и в этом для меня нет смысла. Я никогда не заставлю его любить меня так, как я хочу. Потому что он другой человек, другой ум. Я не смогу властвовать над ним безраздельно. Эта мысль, такая простая, такая банальная, она как будто что-то сделала со мной, с моими глазами. Я будто прозрела и увидела все по-другому. Я поняла вдруг, что я – это не только мое тело, не только мозг, в котором заключены душа, мысли, память. Я больше этого тела, я сильнее своего недуга и своей немощи. Мое «я» бескрайне, мой внутренний мир безграничен, и в нем мое «я» ничем не болеет. И он, Сережа, это скоро всем докажет. Он приедет и докажет, что не существует болезней. Есть только незнание, черные дыры науки. И тогда-то до меня наконец дошло еще и другое: он любит меня не меньше, чем я его, а просто по-другому. Вот в чем все дело.
Лиза и Татьяна Викторовна были поражены ее рассказом, в котором они, казалось, понимали не все. Но все-таки были поражены. Они слушали ее, как завороженные. И долгая пауза, которую сейчас Вера выдержала, чтоб сглотнуть слезы, подступившие к горлу и уродовавшие голос, вызвала еще большее напряжение. Наконец Лиза не выдержала:
– Как «по-другому»?
– Сережа… любит не столько меня, сколько… он растворился в духовном мире. Он здесь на земле физически, но духовно не здесь, он как бы разбивается на тысячи частиц и думает обо всем сразу. Но каждая его частица – это целый мир. И если он отдал одну из них мне – то это не значит, что он любит меня меньше, чем я его. Быть может, наоборот, это я люблю его меньше, потому что меня в духовном мире меньше, чем его. Мне кажется, я впервые кого-то поняла по-настоящему сегодня. Я поняла, что нельзя ему препятствовать ни в чем. Наоборот, такого человека надо во всем поддерживать, что бы он ни решил в своей одержимости. А еще я вдруг осознала, между делом как будто… почему люди друг друга никогда до конца не понимают. Потому что все подходят друг к другу с позиции учителя и никогда – ученика. Мы никогда не признаем, что человек рядом умнее и больше нас. И стоило мне только наконец сказать себе сегодня, во время моего совершенного отупения: а что, если… если Сережа намного умнее меня, но я этого не могу понять, потому что сама я меньше его и не могу охватить его величины своим маленьким взглядом? И тогда мне открылись новые горизонты, способность постигнуть больше, чем я уже постигла… Если же я сделаю, как вы говорите, если я буду твердить ему то же, что твердят другие: что протокол не признан, что чудес на свете не бывает, что вылечить неизлечимую болезнь нельзя, если только это не будет целый институт сотрудников, работающих над лекарством… Если я все это повторю бездумно за другими, то я поставлю ему рамки, границы, которые ему совсем не нужны… Я и сама не стану лучше, и его уничтожу. Вы его осуждаете за его одержимость, все вы, потому только, что не понимаете, что он во всем умнее нас с вами. Мы для него как дети, которые мешают взрослому работать.
Вера говорила теперь уже не сбиваясь, на одном залпе, боясь упустить мысль, боясь забыть, что она так жаждала наконец выразить. Но вот, кажется, все слова были сказаны, и она в напряжении смотрела на них, ожидая новых возражений и упреков. Но они обе молчали. Их губы стянулись, а глаза были прикованы к ней. Но в этом молчании Вера поняла, что это были уже другие взгляды: взгляды людей, которые чуть высунулись из коробочки и что-то новое поняли о жизни, пусть и далеко не все.
– Вера, ты же знаешь… – сказала Татьяна Викторовна. – Если Сережа действительно вылечит тебя, я буду только рада.
В этот самый момент к ним подошел Сергей, и они уже больше не могли при нем ничего сказать. Саша исчез, но они все забыли о нем, и никто даже не спросил, как прошел разговор. Только Сергей имел значение теперь.
Он вдруг обнял Веру сзади за талию, а ведь он никогда почти не касался ее, если только она сама не льнула к нему, и от этого жеста, от его рук горячая волна тепла прошла по ее телу: от талии она прошла по бедрам, по спине, шее. Да, в эти минуты волнения и бурления жизни, споров, планов, которые стали вдруг так осязаемы, так реальны, словно можно было дотронуться до них рукой, она вновь забыла о боли, усталости, болезни, побочных действиях лекарств.
– Пойдем покупать билеты? – шепнул он ей.
Она чуть обернулась к нему и прошептала в ответ:
– Ты не пошутил насчет того, чтобы переехать на время к нам?
– Нисколько! Оставшееся свободное время хочу провести с тобой.
– Зайдем только в магазин, закупимся, накроем на стол – столь важное решение нужно отметить, – предложила неожиданно Татьяна Викторовна, а затем с шутливым осуждением добавила: – Вы, молодые ученые, никогда о материальном не подумаете.
– Как ты здорово придумала! – воскликнула Вера. – Алкоголь и сок мне нельзя, Сергей не пьет, но я хоть посмотрю, как вы с Лизой отводите душу за шампанским. С ним всегда ощущение праздника.
И они все вчетвером пошли к близлежащему магазину. Теперь, когда все вопросы и разногласия были решены, буря улеглась, сама природа будто успокоилась, ветер стих, листья перестали шумно шелестеть, лишь только изредка чуть трепетали. При выходе из мрачного сквера они увидели, что солнце разыгралось по-летнему, оно обдало их всех жаром. Но и Вера, и Сергей улыбались хотя и вольно, но с некоторой скованностью: упразднение всех лишних и побочных вопросов в их умах обнажило с явственной прозрачностью один-единственный вопрос, который мог стоять теперь в их жизни.
Словно все остальные вопросы до этого затуманивали и оттесняли собою только его – вопрос, образующий их счастье, потому как ответ на него мог успокоить Сергея и прекратить его поиск или, наоборот, сделать его поиск бесконечным… Но теперь ничто более его не заслоняло, он предстал перед ними в самом своем чистом и пронзительном виде.
Но как нескоро они получат свой ответ! Как долго еще ждать, как долго мучиться неведением! Обещанный Сергеем год-два лечения не мог пробежать за один миг, за один час: они будут страдать, изнывать от ожидания – этого было не отнять.
Не существовало такой таблетки на земле, которая могла бы за один день избавить от томительного ожидания приговора. А как хотелось, чтобы она была!
Глава четырнадцатая
Весь день шел дождь, мелкий, моросящий, чуть раздражающий дождь – столь редкое явление на западном побережье острова Тенерифе, – из-за этого почти никто не гулял, лишь любители свежего воздуха да те, в памяти которых была слишком сильна несвобода во время карантина, и кто оттого гулял в любую погоду, словно боясь повторения заточения. Но только дождь прекратился, как радостное летнее солнце выплыло из-за похудевших туч и начало жечь асфальт, как выходит из детской ребенок после ссоры, когда верит, что родители больше не сердятся друг на друга, – недавний миг катастрофы на контрасте лишь усиливает счастье, делает его безраздельным и жгучим.