Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 31)
После этих слов они замолчали. И вдруг Юля задумчиво произнесла:
– Мы забыли свои корни.
– Что? – Марина не поняла ее и чуть растерялась.
– Мы забыли свои корни, забыли, что в деревенских семьях было и по десять детей, и не было школы… Справлялись как-то.
– Справлялись? – зло засмеялась Марина. – Я скажу тебе, родная моя, как наши предки справлялись: они били детей что есть мочи. И через это суровое воспитание добивались беспрекословного подчинения и послушания. Да разве сейчас так можно воспитывать? А мне – тем более. Ко мне и так опека часто является с проверками. Они приемных родителей так трясут, как кровных никогда не будут трясти.
– Но что же тогда делать? – Юля почувствовала внезапно, как на нее нахлынуло чувство вины за то, что она всегда жаловалась Марине, но никогда не понимала и не предвидела ее бед. Все они так привыкли, что проблемы могли быть у кого угодно, но только не у нее, человека, сохраняющего бодрость духа в любой ситуации. – Как тебе помочь, Марин? Может, воспитателя нанять или кого-то еще?
– Да! – махнула рукой та и откинулась на диван, держа телефон перед собой. – Ты думаешь, у меня только сейчас эти проблемы начались?
В эту минуту в комнату с криком ворвались дети. Аня побежала по гостиной и запрыгнула на диван. Едва не наступив на мать, она вскочила на спинку дивана. Следом за ней бежал Андрей и размахивал саблей. Марина тут же забыла про разговор и вскочила с дивана.
– Аня, ты в своем уме? Тебе сколько лет, чтоб так прыгать? Слезай, диван сейчас сломаешь.
Но Аня не слышала ее, потому что в тот же миг Андрей заскочил на диван и стал бить сестру игрушечным мечом.
– Получай, получай, дура! – кричал он с недетским остервенением. Аня визжала и пыталась закрыть себя от ударов руками. Марина схватила Андрея за руку.
– Андрей, прекрати! – закричала она. – Нельзя бить сестру!
– Пусти, я убью эту дуру! Она сломала мою шахту крипера!
– Какую еще шахту?! Уймись!
Но в одно мгновение, воспользовавшись тем, что Андрей отвлекся, Аня соскочила с дивана и несколько раз с силой ударила брата по голове кулаком. Марина взвыла от ярости.
– Да ты что, безумная! Нельзя бить по голове! Он… инвалидом… из-за тебя… Я не знаю… что с тобой сделаю сейчас! – Марина задыхалась от гнева. Теперь она схватила Аню за руку и оттащила ее от брата.
– На, получай! – Андрей бросился за ними следом, не думая.
Последняя капля терпения, какая была заключена в полном теле Марины, иссякла. Ничто не могло остановить их. Ничто. Они не понимали человеческого языка. Потому она взревела:
– Уймитесь оба! А не то я вас… Сейчас такое вам устрою! Это же надо! Я разговариваю! По телефону! Подруга, век не виделись! А вы! Калечите друг друга! Орете! Невоспитанные! Избалованные! Неадекватные!
Рев Марины всегда действовал на них как переключатель: они оба тут же затихли и виновато потупили взгляды. Когда Марина кричала, им казалось, что сама земля сотрясалась от ее гнева, стены квартиры прыгали перед глазами, раздвигались и задвигались, а внутри что-то обрывалось от страха.
– Вон из комнаты, и чтоб ни звука больше!
На крик жены из спальни вышел Виталий. Он стоял в дверном проеме, серьезный, суровый, но не злой. Он строго глядел на Андрея и Аню.
– Я вообще-то тут работаю, – сказал он детям, когда они проходили мимо него. – А вы маму доводите до исступления. Как не стыдно!
Лишь только все они вышли из комнаты, как Марина подобрала с дивана телефон и снова села на диван. Юля все это время терпеливо ждала, потрясенная сценой, невольным свидетелем которой она стала.
– Что ты хотела сказать? – спросила Марина отрешенно. Взгляд у нее был потерянный.
– Ты, главное, не воспринимай все так близко к сердцу. Ну бесятся, бьют друг друга – это дети.
– Юля! – Марина вдруг выпрямилась и поднесла телефон близко к лицу. Глаза ее были странным образом выпучены и имели неживой, кислотный блеск. Она говорила шепотом и оглядывалась на дверь, словно боялась быть услышанной. – Я большой грех на душу хочу взять. Я еще никому не говорила об этом. Тебе одной расскажу.
Внутри у Юли все похолодело.
– Кажется, я знаю… о чем ты.
– Ты не можешь знать! Это нечто невероятное, фантастическое даже. Никто не знает, что у меня творится в мыслях, в моей больной голове, когда я наедине с собой и своими демонами-искусителями.
– Да нет, Марин… Я, кажется, все поняла сразу. Лишь только ты сказала. Не знаю почему, наверное, потому что знаю тебя как облупленную. Но ты этого не совершишь.
– Если ты знаешь, о чем я говорю, то знаешь, что совершу. Я уже в одном шаге от этого. Мне нужно только, сама понимаешь, сходить в одно место, и все. Назад пути не будет. – Марина засмеялась тихо и с какой-то непохожей на нее холодной злостью.
– Милая моя, ты не сделаешь этого, – как можно мягче сказала Юля. Она по себе помнила, что, когда человек в припадке, когда он не помнит себя, только мягкий голос может вернуть его к действительности.
– Я говорю: сделаю! – с какой-то не присущей ей жесткостью воскликнула Марина.
– Знаешь, почему я верю, что не сделаешь?
– Почему это?
– Сама посуди: ты столько лет ждала этих детей, столько лет искала. И вот тебе достались ребятишки, нормальные, развитые. Ведь если ты сделаешь то, что задумала, – попадешь в черный список. И тебе уже никогда не доверят детей. Ты же сама говорила: нельзя возвращать их в детский дом. Обратного пути не будет. И потом, милая моя, Мариночка, разве ты сама переживешь разлуку с ними? Ты ведь их уже полюбила, прикипела к ним.
– О, я переживу вполне, – и все-таки в голосе ее слышался вызов, как будто ей важен был не сам будущий факт преступления, а важно было именно убедить Юлю в том, что она его совершит.
– Ты как будто специально так говоришь мне, что сделаешь. А сама знаешь, что нет, – сказала Юля, поражаясь тому, сколько отчаяния было в глубине этих злых, полубезумных глаз. – Ты подсознательно почувствовала, что если выскажешь саму мысль об этом и будешь именно настаивать на ней, то сама себя загонишь в угол – придется делать обещанное.
– Нет-нет, не путай меня, я тебе говорю!
– Успокойся, успокойся, Марин, я на твоей стороне, я друг. Я за тебя. Ты же еще с мужем не говорила, да?
– Нет.
– Ну вот, поговоришь еще с ним.
И ровно в этот момент Марина дернулась – и вся выпрямилась, расправила плечи, словно преступница, которую поймали на месте планируемого убийства. Юля все поняла, когда услышала голос Виталия.
– Ладно, Юль, мне уже пора, надо доделать дела по работе еще, – сказала Марина торопливо.
Юля еще долго смотрела пустыми глазами на телефон. Чужие печали – Марины, Жени, – как непосильный груз, складывались ей на плечи, еще больше парализуя волю мысли, волю веры. Ее собственная цель обратилась в расплывчатое пятно, словно она размылась от чужих слез, и стала вдруг не столь значимой, какой была еще недавно.
Юля встала из-за стола и прошла на широкий балкон, опаленный яростным летним солнцем. Тяжело было стоять под знойным светилом, но она стояла, вглядываясь в далекую синюю гладь, ставшую словно кумиром для нее в последние дни. Океан манил ее. Она решится на что-то. Определенно, решится на что-то. Но на что именно?
Белые заворачивающиеся волны, нескончаемой грядой обрушивающиеся на каменистый берег, так и взывали к ней. Она решила не отвечать более на письма, взяла ключи и вышла из дома. Юля шла по направлению к дикому пляжу в скалах. Туда, где необузданная стихия, шумные волны, соленая пена смывали с человеческой души все напускное.
Глава десятая
Лиза вышла из душного метро и быстро зашагала по широкому московскому проспекту. Пока она ехала через весь город, проливной дождь намочил улицы, покрыв их водной гладью нескончаемых луж, в которых теперь, как в больших зеркалах с неровными краями, отражались новостройки, стеклянные офисные здания – почти точь-в-точь, только чуть серая призма, казалось, размывала их настоящие цвета. Где-то далеко над городом, за парком, огненное зарево медленно погружалось в леса, а над ним, словно радостное знамение, пробегала бойкая широкая дорога радуги.
И это веселое, жизнерадостное буйство цвета было так отлично от того, что было на душе у Лизы, что она не могла понять, почему природа так волновала грудь, учащая сердца стук, почему она приглушала ее боль. Неужели расцвеченное после дождя небо заключало в себе нерукотворную очищающую мощь, которую оно стремилось передать тем, кто был в беде? Или это она сама все приписывала ему, во всем искала знак?
Квартира Веры, которую она снимала вместе с другой подругой, находилась в конце парка, в том месте, где улица начинала кривиться и загибаться, меняя направление и убегая в другую сторону. Это был панельный дом, которому было всего лет тридцать, но все же комнаты были обветшалыми, со старыми обоями, с полуразбитой посеревшей белой плиткой в санузлах и гарнитуром конца восьмидесятых. Тем не менее все это было бы ничего, если бы не ужасный запах – смесь кошачьей мочи и плесени, – который пропитал все стены и мебель. Раньше здесь жили кошки. Первые полчаса Лиза старательно привыкала к запаху, принюхиваясь и все задаваясь вопросом, как подруги жили и ничего не замечали.
Вера была еще одна – соседка не приехала с работы. Вере же ввиду ее положения разрешили перейти на дистанционную форму работы. Она уже дважды лежала в больнице на обследовании, часто ездила к врачу. Сергей старался все контролировать, и если не мог поехать вместе с ней, то просил в конце консультации звонить ему, благо врач был его другом и был не против такого контроля с его стороны.