Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 21)

– Ну что ты, – он смутился и неуклюже обнял ее. Веру еще никто так неловко не обнимал, но она мирилась с этим: у нее были отношения раньше, и она уже понимала, что в человеке важно, а что нет. Мужчина, который знает, как угодить женщине, тешит женское самолюбие, особенно в глазах подруг. Но Вере нужен был мужчина не для того, чтобы хвастать перед подругами, ей нужен был мужчина для себя, для своей долгой жизни, совместных планов, возможно – рождения детей, а затем старости. И она знала, что он это в ней чувствовал, считывал все ее здравые рассуждения, отражавшиеся на лице, словно в книге, и оттого привязывался к ней все сильнее.

Владимир Олегович и Ольга Геннадьевна оказались приветливыми настолько, насколько могут быть родители, когда они еще не знают о романе их младшего сына, а он вдруг звонит им в дверь и вводит свою возлюбленную в квартиру без каких-либо объяснений и предупреждений. Встреча оказалась напряженной.

Родители Сергея жили в просторной сталинке в девяносто квадратных метров. В ней было два балкона, большая кухня, уютная гостиная и две большие спальни, одна из которых теперь, после отъезда сына, служила Владимиру Олеговичу кабинетом. Оба они были на пенсии, двигались медленно, особенно Ольга Геннадьевна, много читали, смотрели телевизор, выходили во двор и магазин. При этом они часто ездили в театр, не в силах отказаться от своей страсти, даже несмотря на большое количество людей в залах и неудобные кресла, после которых они сутки отлеживались дома и жаловались на боли в спине и ногах.

Ольга Геннадьевна, строгая и властная мать, готовила Сергея к тому, чтобы он жил с ней и отцом даже после женитьбы и стал их подспорьем в старости.

– Ты врач, зарплата у тебя невысокая, даже если в двух местах работать. Зачем тебе ипотека или съемное жилье? Живи с женой с нами. Главное, найди хорошую.

Но всякий раз, когда Сергей пытался строить отношения и приводил в гости женщину, оба родителя начинали попрекать его. Нет, даже не его, а его возлюбленных.

– Что это за девушка такая, что сразу осталась у тебя ночевать? И почему ты не спросил у нас разрешения? – выговаривала Ольга Геннадьевна.

– Мы вообще-то давно встречаемся, – отвечал Сергей.

– Почему с нами тогда так долго не знакомил?

– А зачем? – огрызался Сергей, потому что все эти допросы были ему крайне неприятны и повторялись с завидной регулярностью. К тому же он предчувствовал еще более оскорбительные нападки, потому начинал злиться заранее.

– Да! – махал рукой Владимир Олегович. – Такие Маши и Крым и Рим прошли.

– Что вы такое говорите! – разъярялся все больше Сергей. – Маша порядочная девушка, я даже обсуждать этого не хочу! Это просто смешно! Я не виноват, что у вас какие-то домостроевские взгляды на отношения!

– В твои годы, милый мой, можно было бы уважительнее относиться к родителям. Тем более что мы уже не так молоды, – отвечала Ольга Геннадьевна.

Он бы съехал раньше, намного раньше, если бы мог, – но учеба студента медицинской академии долгое время не позволяла мечтать ни о заработке, ни о подработке. Другой бы сын на его месте давно сдался, уступил напору родителей, стал бы ведомым, молчаливым и податливым, не встречался бы с девушками, но не Сергей. Мужская сила бурлила в нем и протестовала против любых попыток задавить его волю. Словно назло столь властным родителям, его угораздило родиться несгибаемым, упорным и волевым человеком. Ольга Геннадьевна ругалась, что не заслужила такого неблагодарного сына, Владимир Олегович разводил руками.

Упрямые, с самыми закостенелыми и неповоротливыми умами, какие можно найти в Москве, они упорно отказывались слышать и понимать его. Самое печальное было то, что Владимир Олегович, быть может, встал бы на сторону сына и поддержал бы Сергея в его желании независимости, но он слишком легко поддавался влиянию жены. Часто ему казалось, что ее мысли были его собственными, что ее возмущение было его личным возмущением, рожденным в глубинах его собственной души. Он попросту не умел отличить самое себя от жены.

Так это все удивительно сочеталось в них, ведь родители были люди неглупые, высокообразованные, интеллигентные, хорошо разбирающиеся в политике, истории, философии, литературе. В былые времена Ольга Геннадьевна занимала высокую должность в элитной больнице, а Владимир Олегович был чиновником в министерстве здравоохранения. У них до сих пор оставались широкие связи в медицинской сфере. Быть может, именно поэтому у Сергея не было выбора после школы – он поступил в медицинскую академию, пошел по стопам родителей.

Кончилось все тем, что лишь только Сергей начал зарабатывать, как съехал, вопреки всем протестам родителей. А через два года взял ипотеку в Подмосковье. Такое расположение квартиры было крайне неудобным – приходилось ездить на электричке в Москву, дорога отнимала по два часа, что было особенно убийственным после суточного дежурства. Но все-таки это была своя жизнь – своя, а не предписанная стариками-родителями, на своей жилплощади, и Сергей если не торжествовал, то с жадностью вдыхал воздух долгожданной свободы. Он доказал прежде всего себе, что был мужчиной, и это ли был не смысл!

Сколько ненависти в нем было к прежней жизни, к родителям, к тому, как тонко они издевались над ним, эта ненависть жила в нем, медленно растворяясь, как растворяется память с каждым днем, как выгорают чернила на бледнеющем чеке. Сергей часто спрашивал себя: если бы он не научился так сильно ненавидеть, научился бы он так сильно любить? Ему казалось, что тот, кто никого не ненавидит, тот никого и не полюбит. Так он оправдывал себя. Но все забывалось, забылось и это.

Вера вошла в просторную квартиру, немного испуганно оглядывая еще приличный, хотя и несвежий ремонт конца девяностых. Обои били в глаза пестрыми полосами, диваны были также неприятной коричневой расцветки, но это были уютные диваны, с мягкой обивкой. В гостиной стояла стенка – такая, как у Вериных родителей, когда она была еще девочкой. На кухне она увидела то же самое: кухонный гарнитур был когда-то очень стильным, но сейчас уже устарел. Казалось, что время в этой квартире остановилось. Однако при всем этом Веру не удивил ни ремонт, ни потрепанная и немодная мебель. Она сама снимала квартиру вдвоем с подругой, и их интерьер был намного хуже, чем то, что она увидела здесь.

Ольга Геннадьевна и Владимир Олегович казались приветливыми и ничем не выдавали себя. Они вежливо беседовали с Верой и Сергеем, наливали чай и подавали на стол угощения, которые привезли сын и его девушка. Но Вера знала, нутром чуяла, что что-то не так. По их холодным разочарованным глазам, причудливо сочетающимся с вялыми улыбками, она знала наверняка, что ей здесь не рады.

– Сергей рассказывал вам, Вера, какой он был проблемный мальчик в детстве? – говорила мать. – Особенно в подростковом возрасте. Это что-то с чем-то. Он такие вещи мне говорил, такие грубости!

– Да, – вторил ей супруг, – нрава он бешеного, конечно.

Вера подняла брови и посмотрела на Сергея, не понимая, верить рассказу родителей или нет.

– Не могу себе этого представить, – сказала наконец она и неловко засмеялась.

– Мама, ну зачем ты начинаешь, – немного раздражаясь, отвечал Сергей.

– Ну все-все, молчим, – сказал отец. – Сейчас-то он вроде бы не такой. Но предупредить стоит, чтоб Вера не пугалась, если что.

– Вы лучше расскажите про ваших родителей, Вера, – перебила мужа Ольга Геннадьевна. – Им не тяжело было отпустить вас в Москву? Не требовали, чтобы после института вы вернулись в свой родной город?

– Нет, конечно нет, – ответила Вера и рассказала, чем занимаются ее родители.

А затем на нее обрушился шквал вопросов, каждый из которых казался вежливым, но непременно с подтекстом, будто Веру все время пытались в чем-то уличить, будто ей не верили до конца и все искали повод упрекнуть ее в чем-то дурном, в каком-то преступлении, которое она скрывала. Не помня себя, она смотрела на старые морщинистые лица без бровей. Все сливалось, в ушах нарастал звон, она произносила какие-то слова, но не понимала, что говорит. Лицо Владимира Олеговича увеличилось и заполонило все вокруг, а его глаза, полные какой-то ехидной горечи, словно твердили ей одну только фразу: «Уж мы тебя выведем на чистую воду!» Она разнервничалась, щеки ее пылали. В какой-то момент она ушла на кухню, чтобы выпить лекарство. Сергей последовал за ней.

– Что ты пьешь? – сразу спросил он.

– Анальгетик, – сказала Вера. – Зуб болит. – Она кисло улыбнулась ему, превозмогая боль. – Похоже, от стресса разболелся.

– Милая моя! – прошептал Сергей и на этот раз сам чуть обнял ее, все так же неуклюже, как и прежде. – Что-то мне не нравится, как идет беседа. Они какие-то дотошные, хотя… если честно, ведут себя намного лучше, чем в былые времена. Когда я съехал отсюда, то думал, что никогда больше не познакомлю их со своей девушкой. Просто – ни-ког-да. Но вот момент настал, я все забыл и простил им, привел тебя, наивный, поддавшись самым высоким помыслам. И все равно все не так! Они просто неисправимы. Я сам не понимаю, как это в них все уживается, как сочетаются ум и глупость. Они были такими умными, начитанными, но в какой-то момент просто разучились воспринимать новую информацию, слушать людей, меня слушать. Я не понимаю, как так возможно, но клянусь, что возненавижу себя, если даже в сто лет стану хотя бы на каплю похожим на них. Брату повезло: он женился и съехал отсюда, когда я только родился, сейчас у него уже внуки…