Ирина Лазаренко – Взломанное будущее (страница 29)
Даже Катька на экране ай-винджа вздрагивает, меняется в лице. Только что она сидела у трюмо в воздушном пеньюаре, закинув ногу на ногу и ничуть не смущаясь меня, а тут испуганно закрылась халатиком, сжалась в комок, глаза по пять копеек.
– Что это было?
Мне кажется или её татуажные губки побледнели?
Мнительная она. Ох, брошу я её…
– Сейчас, – встаю с кресла, движением пальца отправляю окно с Катькой на оконное стекло.
– Подожди минутку, – прошу Катьку, а сам выхожу на балкон как раз в тот момент, когда бабушка Софья старательно разравнивает гибкий планшет о колено. На столике мокрое пятно с лапками и крылышками.
– Бабуль…
– А шо такое, Юрык? – Она невинно пожимает плечами. – В доме мух нам не надо. Ани тусуются чорти де. Может, даже по помойкам, а потом юзают моё пирожноё. Ну, скажи мне, старухе: тебе нравится, шо грязная скотина юзает твоё пирожноё?
– Не бить же её планшетом, – спорить бесполезно, но замечание сделать надо, показать своё недовольство. – Я с человеком разговариваю. Очень важный разговор, и тут – БАХ!
– Ой!
– Я тоже говорю: ой!
– Ой, какой там важный человек! Юрык, я с тебя ору: Катька – важный человек? Да она тебе уже достала, как осенняя муха.
Хочу возмутиться ещё больше, возразить, разозлиться, в конце концов. Вот откуда баба Софья всё знает? Взламывает почту? Подключается к лику – личному каналу? Ну не взломала же она Клаву – наш домашний пеком?
Пока я собирался силами, баба Софья прикусила длинный мундштук трубки, пыхнула дымом, раскуривая её.
– Не заморачивайся так сильно, Юрык.
– Чёрт! Бабуля!..
– Га?
Невыносимо! Возвращаюсь в комнату, тупо смотрю на закрытое окно на оконном стекле, в котором минуту назад кокетничала Катька. Зелёным: «АБОНЕНТ ОТКЛЮЧИЛСЯ». Машинально поднимаю руку, чтобы вызвать её, но возникает надпись красным: «АБОНЕНТ НЕДОСТУПЕН».
Слышала? Слышала, конечно. Будет теперь дуться или делать вид, что дуется. Я должен был вступиться за неё, но не вступился… Я такой… Я сякой… Всякая ерунда. Хороший повод разбежаться на все коннекты. Даже почувствовал себя свободней, как-то на душе легче стало.
– Юрык! Юрасик!
Вот когда «Юрык» – ещё ладно. Но когда «Юрасик»… Этого не надо!
С суровым видом возвращаюсь на балкон, сажусь в кресло напротив и скрещиваю руки на груди.
Молчим. В небе урчат роторники – кто моет окна на высоте, кто курьером носится с бандеролями; проносятся автоптеры – люди спешат по своим делам; высоко в небе проплывает белая пухлая «тарелка» термоплана. На тополе щеглы радостно суетятся, ставят на крыло потомство. А я такой суровый-суровый и бабуле не улыбаюсь.
– Катьки-шматьки, – серые глаза внимательно изучают моё каменное – надеюсь – лицо. – Ты сегодня занимался, олух Царя Небесного? Одыный экзамен какому лузеру сдавать?
– Что вы слова коверкаете, бабуля? – пыхчу я. – Единый экзамен. Единый! – уже молчу про лузера.
– Я давно стара и пакоцана в красивых когда-то местах – мне можна, – она пыхнула дымком. – От мать придёт – я ей стукну.
– И отцу стукните…
– И отцу.
– Ага! И дяде Лёше!
– Ага. И с Лёшкой побазарю… А чё это ты меня корчишь, сопля? – Она не кричит, щурится сквозь дым. – Кто за тебя разруливает? Гарна чикса Катька?
– Да далась вам эта Катька!
– Цыц, шельмец! Ты меня базаром не бери – надорвёшьсси.
Она кряхтит, поправляя на коленях плед, что-то тихонько бурчит, то ли жалуясь на жизнь, то ли на меня.
А вот не подойду! А вот не помогу!
Вот опять: смотрит так, словно мои мысли услышала. Она, конечно, стара, моя любимая баба Софья, но персональный комп – пеком – надо проверить на предмет чужого вторжения.
– Клава! Клавочка! – кричит бабуля в комнату. – Завтрак можна накрывать!
– Ба, – я морщусь, – я вас умоляю, зачем так орать.
С ай-винджа сбрасываю утреннее меню на стеклянную столешницу. Бабуля косится – тату на моей руке в стиле дизельпанка: тонкий графеновый нанорисунок с включением одноатомного олова, индикаторные вкрапления в виде причудливого набора шестерён и щупалец – её одновременно восхищает и раздражает. Софье нравится, как она выражается – «девайс», но раздражает его «хипперский» вид.
Едва меню касается стола, место гибели мухи вспыхивает красной кляксой – сантревога. Я вздрагиваю от отвращения – брызги и с моего края стола.
– Видите, какая гадость! – возмущаюсь я. – А вы, небось, планшет рукой вытерли.
Бабуля морщится:
– Пока ты эту гадость не разукрасил, никто ничё не видел, – она тщательно вытирает руки о плед. – А вытираю я всё трапочкой.
– Фу-фу-фу, бабуля!
– И шо такое! Трапочка у меня почти неюзаная, – она извлекает из-под пледа смятый носовой платок, – стираная.
Такие гадости она стирает сама водой и мылом. Кусковым мылом! Вместо того чтобы на пять минут бросить платок в ионную стирку, она полчаса – полчаса! – возится в ванной, натирая «трапочку» куском мыла.
– Вот придёт мама, я ей стукну, – предупреждаю я и едва не прикусываю язык.
Теперь овальный экранчик ай-винджа вспыхивает красным.
– Штраф – пять баллов! – сообщает приятный женский голос. – Слово «стукну» употреблено в блатном контексте.
– Я машинально, – вряд ли оправдания помогут.
– Учтено состояние возбуждения: длительный спор. А также учтено влияние старшего индивида, часто использующего жаргонизмы. Всё вышесказанное не освобождает от ответственности. Штраф: пять баллов.
То есть могло быть и хуже.
– Следите за чистотой своего языка. Счастливого дня!
Баба Софья щурится на меня сквозь дым. Она в таких случаях говорит: лохонулся, лузер!
Сегодня пришла мама, и о моём утреннем промахе она уже знала. Иначе быть не могло.
Мама. Мамочка. Она прошла по комнатам, и список необходимых дел летел за ней следом от окна к окну. Даже голос Клавы звучал веселее. Мама сменила привычный деловой костюм на платье, превратившись едва ли не в юную деву с копной русых волос, собранных в причудливую причёску. И этот аромат – майский ландыш – вплёлся в запахи дома тонким оттенком.
– Привет, лузер!
Её пальцы взлохматили мои волосы – я отстранился. У нас такое «здравствуй». Удивительно было заметить в уголках её глаз новые морщинки.
– Хай, мам! – к бабуле. – Как мелкий хипстер? Вёл себя хорошо?
А программа «Чистая речь» ставит штрафные баллы мне! О, взрослая несправедливость!
– С утра на измене сидит, – ворчит бабуля. – Не знает, как сказать Катьке, шо она стрёмная.
– Это Катя-то некрасивая? – Мама приподняла бровь, глядя на моё пунцовое лицо.
Да, чёрт побери, я краснею, как обычный здоровый парень! Терпеть не могу девчоноподобных чахоточных мальчиков с бледной кожей. Они мне напоминают девочек-истеричек. Как же бабушка их называет? Амурчики? Лямур… Ага! Гламурчики! Типа розовых котят с цветными бантиками на шейках, сидящих в корзинке. Пожалейте нас, девочки. Сю-сю-сю. У нас есть писюльки, и мы вас полюбим. Тю-тю-тю!
Фу-фу-фу! Гаддость с двумя «д»!
Но моё здоровое эго страдает от румянца стыда.
– Нет, мам. Понимаешь… Тут дело…