Ирина Лазаренко – Требуется возьмак (страница 7)

Гервант положил ладони на резные подлокотники.

– А мне кажется, он боится тебя. Мне кажется, он работает на пределе.

– Осторожнее со словами, – буркнул хозяин и беспокойно заёрзал, отчего его кресло начало испускать аромат жасмина, смешанный с запахом псины. – Дом сегодня нервный.

– Когда к тебе в последний раз заходили представители власти?

– Запамятовал. Последний инспектор... кажется, стал частью паркета в малой гостиной. Несчастный случай при замере магического фона.

Возьмак присмотрелся к камину. Огромный зев из черного мрамора извергал ровное, почти идеальное пламя. Но в этом огне не было треска дров. Из решетки над камином тянуло горелым – не древесиной, а скорее едким запахом паленой шерсти, а может, жжёных костей.

– Ты хочешь камин, и дом его имитирует, – продолжил Гервант, игнорируя тяжелый взгляд хозяина. – Но заслонки заклинило, а магический контур «сквозит». Где-то в лесу сейчас задыхается сосняк, потому что ты решил, что открытый огонь – это уютно. Ты в курсе, что вокруг твоего дома расползаются магические аномалии?

Микеллен внезапно подался вперед. Густая поросль на лице в сполохах камина придавала ему вид отчаянный и зверский.

– Ты пришел сюда читать лекции? – рыкнул он. – Моя семья жила в этом доме… да верно, ещё до того, как твои цеховые мастера научились чеканить медальоны. Мой прадед отжал эту развалину у колдунишки, который…

– Строил этот дом лет двадцать как шедевр архитектуры с зачатками разума, а твои предки просто выбили двери, зарезали хозяина и начали использовать портальную чашу как подставку для пива? Вот что я называю терминальной стадией рентабельности.

– Ты не язви мне! Ты веди себя прилично, возьмак! А то, сказал же, сожру тебя заместо обеда. Веришь, да? Не подавлюсь! Видишь мою пасть, мои лапы?

– Вижу, – сухо ответил Гервант.

В углу залы с грохотом упала напольная ваза. Не разбилась – сложилась внутрь себя, превратившись в бесформенный кусок глины.

– Осадка не выдержала, – констатировал Гервант. – Микеллен, у твоего дома крыша едет в буквальном смысле! Фундамент фонит, у лестницы экзистенциальный кризис, ты понимаешь, твой дом кричит от боли! А вокруг него реальность истончилась до состояния пергамента.

Микеллен упрямо мотнул головой.

– Лестница вовсе не в кризисе, у неё просто такая планировка. Этот дом... он в порядке, возьмак. Ему всегда нужна была крепкая рука, если хочешь знать. Да и я куда лучше стал управляться с ним после превращения, без ложной скромности.

– Превращения?

– Ну когда это отросло, – хозяин мотнул косматой головой. – Морда, сталбыть. Лапы. Ты ж не думаешь, что я родился с медвежьей головой?

– Определённо, нет, – прищурился возьмак.

– Давай-ка расскажу тебе, как дело было. Чтобы понял: нет тут никакого домашнего насилия, мы с этими стенами душа в душу… Эй, дом! Обед!

Невидимая сила швырнула тарелки на дубовый стол, который жалобно скрипнул. Гервант едва удержался, чтобы не присвистнуть: в тарелках было тушеное мясо, варёные раки, два вида мясных супов, не счесть сколько подливок, каш, лепешек, сыров, виноградное вино и жбан овсяного пива. Микеллен воткнул кинжал в кусок мяса, с утробным рыком оторвал зубами изрядный кусок. Пожевал, урча, крякнул.

– Началось всё с того, что предки мои, разбойничья кровь, решили, что мы можем выйти в свет, понимаешь. Династию обелить, ага. Для того подыскали мне невесту из рода обедневшего, но почти что из знатных. Прабабка её, говорят, у одной графьи в поломойках служила. Ах, какая это была девица, Гервант, ты б её видел! Манеры, голосок колокольчиком, шелковые платьюшки... Такая тонкая, звонкая, вся в духах и недомолвках. Я дышать боялся в её присутствии, думал, сломаю.

Он жадно отгрыз ещё кусок мяса, прожевал, утёрся рукавом.

– А она меня потихоньку в угол загоняла, что я понял вовсе даже не скоро. Знаешь, как это бывает? «Мики, твоя сестра на тебя так пытливо смотрит, явно ждет, когда ты оступишься». «Мики, твоя тётка вчера высчитывала стоимость твоего серебра». И я верил. Как пес верил. К тому времени, как отец мой помер, я уже видел вокруг не родню, а стаю гиен. Ну и погнал их из дому, дармоедов, погнал по жениной указке так, что пыль столбом стояла. Сестру – в монастырь, чтоб не отсвечивала, тётку – к черту на куличики. Разогнал всех старых слуг, всех приживальцев… Все рыдали, кричали, что я зверь, что я чудовище. А я на крыльце стоял и чувствовал, как шерсть на загривке дыбом встает от гордости. Думал, защитил родовое гнездо. Недоумок, что уж.

Возьмак сочувственно что-то промычал из-за ножки каплуна.

– А потом жена говорит: «Мики, если вдруг родня твоя подаст в суд, то всё имущество арестуют. Давай-ка мы твои активы перебросим на безопасный счёт. Чтобы эти стервятники ни медяка не получили в случае чего». Я и подписал. Всё подписал, что она подсунула. И доли в приисках, и доли в производствах, и векселя на предъявителя... А наутро проснулся – в доме тишина. Ни жены, ни слуг, ни денег. Только этот дом, заложенный-перезаложенный.

Микеллен поднял на Герванта тяжелый, налитый кровью взгляд.

– Заперся я здесь. Понял, какой я дурак, и решил – пусть дом гниет вместе со мной. Не самое плохое пространство для деградации: самонадевающиеся тапочки, вино из пустоты и вечно цветущие голубые розы в палисаднике. А, проклятье, розы-то растила тётушка, нарочно выписала их из-за моря. Да-да, жена говорила, что на них ушёл годовой бюджет провинции. Зато они цвели даже в мороз! А я прогнал тётку из дому, определил её в… куда же? Да и не вспомню. В какую-то храмовую богадельню в Сидорисе! Это ж всё жена попридумала, я только бумаги подмахивал и… никого потом не смог отыскать, ни сестру, ни тётку, ни слуг.

Гервант не утерпел:

– И ты решил, что лучший способ закукливания – это устроить энтропийную катастрофу, чтобы твой камин горел без дров?

– Думаешь, я этого хотел? – проворчал Микеллен. – И ты не думай, будто я не пытался всё исправить. Однажды какой-то купец ко мне явился, заблудился в тумане. Решил, что усадьба заброшена. Сорвал одну розу для дочки.

Микеллен повернул голову к Герванту. Его взгляд был тяжелым, расфокусированным. Гервант оглушительно всосал костный мозг, пытаясь одновременно показать, что очень внимательно слушает.

– Я вышел к нему. Я тогда... я уже чувствовал, что меняюсь. Внутри аж распирало, снаружи чесалось, хотелось рычать на несправедливость налогообложения, на шум дождя, на собственную ненужность и бестолковость. Так мне захотелось сорвать злость на этом купчишке, не представляешь! Прижал его к забору и как рявкну: «Плати, гад, за нанесение вреда имуществу, либо...» Я и сам не знал, что «либо». Но он так задрожал, едва портки не обмочил, и тут же предложил мне самое ценное. Свою дочь.

– Это называется торговля людьми, Микеллен! Статья сто двадцать семь, часть вто...

– Это называлось шансом на реабилитацию! – рявкнул Микеллен, и дом отозвался гулким эхом в дымоходе. – Купчишка заливался соловьём, мол, его дочь такая хорошая направляльщица по принятию себя, то-сё. Лекции слушала аж у профессоров в Эрленбургском Университете. Моргнуть, мол, не успею, как снова подружусь с собой и с действительностью. Ну, думаю, что мне терять, кроме своих оков?

Микеллен схватил бутылку с вином, ловким ударом вышиб пробку, сделал несколько жадных глотков.

– Она приехала. Читала мне книжки, Гервант. Поучала. Вещала. До того напомнила мне жену, что я её чуть в фонтане не утопил, веришь? Веришь, а?

– Вполне.

– Угу. Я быстро понял, нихрена она меня не направит и… просто захотел, чтобы все, все-превсе меня оставили в покое в этом удручающем комфорте. Выдал ей выходное пособие и отправил домой. Но слушок, видать, пополз. Всевозможные направлялы, толкачи, головоправы стали приезжать сюда, словно на работу, Гервант, и всё это жутко меня бесило. Тогда я действительно стал ощущать, что зверею. В полном смысле зверею, понимаешь? Верно, тогда моя морда и стала формироваться уж в таком, окончательном, так сказать виде.

Микеллен снова приложился к кубку.

– Ну а как тут не озвереть, если все хотят тебя монетизировать? Сделать твоё одиночество своим бизнес-планом? Эх, язви его. Люди вообще-то боятся чудовищ, Гервант, но лишь пока не поймут, что чудовище может решить их проблему быстрее их самих. Потом они боятся только цены. И только этот дом... только дом был со мной честен, Гервант, и нихрена от меня не хотел. Мы с ним душа в душу, веришь? Но я чувствовал, как он впитывает мою растущую ненависть. Он рос вместе со мной, Гервант. Стены становились толще, магия – агрессивнее. Я заперся. Я рёвом и рявками отгонял от ворот всех этих толкачей и направлял, а потом обучил ворота кусаться. Миру хотелось видеть во мне чудовище, которое непременно нужно исправить, а я решил быть неисправимым чудовищем.

На столе между ними из воздуха материализовался графин и два кубка. Вино в графине было подозрительно алым и густым, а стекло мелко дрожало, будто сосуд колотило в ознобе.

– И тогда? – тихо спросил Гервант.

– Чего? – Микеллен наклонился вперед, пытливо всмотрелся в бесстрастное лицо возьмака.

– В таких историях всегда бывает какое-то «и тогда», Микеллен. Ты теперь живёшь не один, верно?

– Язви тебя, – буркнул Микеллен. – Верно. Однажды пришла женщина, которая не обрывала мои розы, не тащила с собой гвардию юристов и не хотела меня изменить. Она любит меня таким... высокотоксичным. Говорит, я прекрасен в своей ярости. Говорит, моё проклятие – это просто видимость, которая не скрывает моего, гм, обаяния.