Ирина Лазаренко – Настоящая фантастика 2017 (страница 51)

Хозяин быстро закрыл за ними дверь и завесил ее мешковиной.

– Прошу, господа, располагайтесь, – указал на пол, на груды тряпья.

На одной из куч сидела тощая растрепанная женщина в драном пальто с чужого плеча, подпоясанном веревкой. Обувь ей заменяли обмотки с кровельным железом вместо подошв.

– Батюшки светы! – пробормотала она при виде военных. – Зеленые!

– Тихо, Екатерина Мироновна, – Федосов поспешил к ней. – Спокойно. Это хорошие люди, уверяю вас.

Екатерина Мироновна заерзала, спрятала за спину плетеную корзину, что стояла у ног. В корзине что-то звякнуло.

В темном углу у стены стояли дощатые нары в два яруса. Акимка котом проскользнул к ним, заглянул под залатанные одеяла.

– Ы, – оскалился татарин. – Семеро детишков.

– Ого, – удивился полковник.

В приюте может быть и больше детей. Если приют находится не на Черном берегу, где свирепствует голод, холод и дети порой становятся желанной добычей… нелюдей. Слухи о людоедстве здесь привычное дело.

– Да-да. Вы правы, – кивнул Ипполит Сергеевич. – Потому я назвал приют именем «Красных коммунаров». Раз в неделю приходит телега… – Воспитатель снял пенсне, принялся протирать его замусоленным платочком. – Привозят не много, но… Это дети, понимаете? То, что сейчас происходит. Что творится…

– Успокойтесь, – остановил его Шпагин. Он очень устал. – Давайте о деле.

– Да-да, о деле.

Шпагин с воспитателем взглянули на женщину в рваном пальто. Говорить при постороннем…

– Я давно знаю Екатерину Мироновну. Соседка, – прошептал Ипполит Сергеевич, приблизившись к полковнику. – Она порядочный человек, но обстоятельства порой сильнее нас. Она несет вино в степь. Ну, понимаете…

Полковник с товарищами прекрасно знали, куда идет женщина и что звенит в ее корзине. Ходоки на перевалах не редкость. Новая власть нанимала людей на работы и расплачивалась вином – единственной валютой, которой на Черном берегу в избытке. Многие работники шли через горы в степь, чтобы обменять заработанное на зерно или муку. Даже пронизывающий ветер и снег не останавливали людей. Какая разница, где умереть: дома или в дороге? Голод гнал пуще хлыста, и если оставалась мизерная толика надежды на возвращение с желанным грузом, то надо идти. Пусть в пути тебя ограбят бандиты, встретят зеленые, остановят красные, нападут изголодавшие за зиму волки… Случаются дела и похуже волков.

А в приют Екатерина Мироновна просто зашла по пути, чтобы согреться.

– Человек придет на рассвете, – сообщил Ипполит Сергеевич. – Ему удалось достать необходимые бумаги. – Воспитатель всплеснул руками. – А пока – милости просим, – и водрузил пенсне на нос.

Полковника Шпагина с товарищами тоже сорвала с места призрачная мечта. Сидеть на перевалах всю жизнь не получится. Рано или поздно власть зачистит леса от зеленых не посулами амнистии, так силой. Человек обещал достать необходимые документы, обещал вывезти с Черного берега, так почему бы не попытать счастья?

«Чем мы лучше голодных ходоков?» – подумал полковник, но сказал иное:

– И на том спасибо. – Он скинул башлык, расстегнул шинель. – Что ж это новые господа вам матрацев не пришлют?

Ротмистр грелся у печи, не отрывая взгляда от женщины. Серегин занял место у занавешенной двери рядом с Акимкой. Поставил карабин «лютцау», тут же зацепил ногой ремень, и оружие с грохотом упало на пол.

Никто ничего не сказал, только Екатерина Мироновна испуганно охнула.

– Простите, – промямлил солдат и поставил карабин в угол, как в оружейную пирамиду.

Акимка быстро скрутил из хлама подушку, подложил под зад и снял с плеча вещмешок. На газету с воззваниями выложил четвертину хлеба, кусок сала размером с кулак, пакетик с лесными травами – чай. Достал кружки. Воспитатель невольно сглотнул при виде такого пиршества.

– Эй, борода, – окликнул его татарин. – Вода дай, ы. Чай будет.

– Д-да, – на Ипполита Сергеевича ни с того ни с сего напала икота. Он снял с подоконника гнутый чайник.

– Только за в-водой сходить н-надо. Или снегу набрать.

– Серегин, – распорядился полковник – солдат с готовностью вскочил. – Акимка, помоги ему с дверью.

– А может, ну его к черту, господа? – ротмистр усмехнулся. – К черту чай?

Он подошел к Екатерине Мироновне. Женщина испуганно поджала ноги, затравленно глядя на него.

– Помилуйте, ваше благородие, – зашептала она. – Мне без хлеба вернуться никак нельзя. Детишки… Помилуйте.

– Отставить, ротмистр.

– Да бросьте, Шпагин, командовать. Или вы думаете, что она дойдет до степи с такой ношей? – Ротмистр покачал головой. – Мало мы видели ходоков, господин полковник.

– Отставить, Тенишев, – не отступил Шпагин. – Мне наплевать на нее. Я вас хорошо знаю: одной бутылкой не кончится.

Ротмистр нахмурился, отошел к печи, сел на кучу тряпья и стал смотреть на огонь.

Серегин с Акимкой вышли. В детском углу зашуршало, едва заметно колыхнулась занавесь из мешковины. Тенишев насторожился, вглядываясь в тени. Шпагин прислушался: воет ветер, трещат дрова и где-то у входа глухо переговариваются посланные за водой люди. Возятся с дверью, вот сквозняком и потянуло. А может, еще чего… Разоренный дом кряхтит, стонет, словно жалуясь на судьбу.

Полковник устало откинулся на стену. Сквозь осыпавшуюся штукатурку видна решетка из дранки, что тебе ребра обглоданной рыбы. Долгая тьма, злой ветер, и кажется, что никогда Черный берег не был пронзительно синим с золотым солнцем в вышине, не было ласкового плеска и горячего песка.

– Константин Викторович! Что ж это вы мне все розы дарите?

Яркое солнце сквозь ажурный зонтик, и милое личико скрыто в тени.

– Я же ромашки люблю.

Ее приятный смех… Как сон…

– Полковник! Ай-яй! Шайта-а-ан!

У входной двери возня. Серегина пришибло дверью?

– А-а-яй! Полковник! – орет Алимка не своим голосом.

Ротмистр срывает мешковину – серые тени метнулись в стороны. Вытянутая тень Тенишева, стоящего в дверном проеме с револьвером на изготовку, падает на Серегина, и полковник видит только удивленное лицо солдата. Видит, как тот поднимает руку, стараясь защититься от существа, повисшего на рукаве его шинели. Выстрел! Вспышка на мгновение освещает темный коридор, будто молния…

– Алимка! – полковник вглядывается во тьму, сквозь белесую пелену перед глазами – выстрел ослепил.

Колючий ветер рвется в дом зверем, и дверь едва держится на одной петле.

Шпагин с ротмистром быстро возвращают ее на место, запирают на прут.

– Серегин!

Солдат стоит, растерянно глядя на полковника. Чайник, полный снега, валяется в стороне.

– Вот так… незадача, – бормочет Серегин, судорожно глотая воздух, и падает.

Тенишев опускается на колено, расстегивает шинель раненого.

– Черт! Какой же ты дурак, Серегин! Какой дурак.

Ротмистр пачкается в крови, пытаясь зажать рану в груди солдата. Все кончено.

– Кто это был? – полковник еще пытается докричаться до сознания умирающего. – Где Алимка? Солдат! Где Алимка?

– В… воки, – шепчет тот, мертвеющими губами. – Воки…

– Волки, – понимает Тенишев.

Слабая улыбка появляется на губах Серегина и замирает.

– Кончено, – ротмистр пытается попасть наганом в кобуру.

Полковник закрывает солдату глаза. Кажется, что Серегин уснул и видит сон о том светлом мире, который только что грезился Шпагину. Или он в своем мирке, куда всегда мечтал попасть, – в мирке из книги Луи Буссенара, с которой не расставался? В любом случае, он во стократ счастливее тех, кто остался здесь, на Черном берегу.

– Я попал, – шепчет ротмистр. – Я попал в волка, Шпагин.

– Бросьте. – Полковник оборачивается к нему, смотрит в злые глаза. – С такого расстояния и ребенок не промахнулся бы. Просто волки чертовски проворны.

Тенишев вглядывается в его лицо, хорошо освещенное, и не находит ни тени насмешки или иронии. Ротмистр разворачивается и быстрым шагом возвращается в теплую комнату.

– Чай отменяется, – объявляет он. – Ну что, Екатерина Мироновна? Угощать будете?