Ирина Крицкая – Рассветное небо над степью (страница 6)
– А ты, дед Вань, может Саньку пошлешь? Он места лучше знает, а? Или пусть со мной бежит?
Дед Иван вдруг расстроился, как маленький, покраснел даже.
– Так вишь, внученька. Качка у нас седня, одному и не управиться. То раньше все мужик придет, Ленкин то, а бывало и папка твой. А теперича они вон, разбежались кто куды. Вот и дите пришлось привлечь, куда мне одному то. Не сердись, девка. Сбегай.
Дарьюшка снова кивнула, чмокнула деда в морщинистую щеку, подхватила туесок и побежала по тропке сквозь залитый утренним солнцем липняк.
А липы цвели, как сумасшедшие. Тропинка бежала, петляя между прямых стволов, липы были здесь старые, мощные, несущие прямо к небу свои кроны. Сквозь их кружевную листву и пушистики цветущих кистей пробивалось солнце, кидая ажурные тени на густую траву. И по этой траве скакали сотни солнечных зайчиков – разных, и больших и совсем крошечных, и белых и оранжевых, они менялись от игры липовых ветвей на свежем ветерке, а Даше казалось, что они с ней играют, озорно прыгают то на ее голые до локтя руки, то на светлую юбку ситцевого платья, а то бегут впереди нее по тропке, как будто заманивая. Аромат цветущей липы кружил голову, Дарьюшке вдруг захотелось остановиться, сесть на пушистую подушку мха, прямо у толстого липового ствола, закинуть голову и смотреть в небо. Так она и сделала. Привалилась спиной к теплому дереву, поставила рядышком туес, погрозила пальцем самому настойчивому зайчику и вдруг задремала. Прямо вот провалилась в сон, как будто на нее кто-то накинул легкий, но непрозрачный темный, душистый платок…
…
– Погоди, не открывай глаза. Немного так полежи. Ну, пожалуйста…
Голос, который выдернул Дарьюшку из зачарованного сна был ласковым и странно знакомым. И хотя он принадлежал явно не взрослому, то ли мальчишке, то ли девочке, но Даша почему-то послушалась, полежала еще с минутку с закрытыми глазами, но потом пришла в себя, нахмурилась и, села, сердито вытаращившись на нахала.
– Еще чего. Ишь, выдумали. Лежать я еще тут буду!
И обомлела. Перед ней сидел на корточках, чудно устроив на острых коленях тетрадку, и быстро чиркая в ней карандашом, тот самый мальчишка из Шатневки. Как его там?
Дарюшка напрочь забыла, как зовут этого художника, но ей и не надо бы было знать этого, пристают тут. Она вскочила, отряхнула платье от налипших травинок, поправила съехавший платок и краем глаза глянула, что там этот приставала чертит в своей тетрадке. А там, чуть приоткрыв рот лежала на траве смешная девчонка. У нее торчало одно ухо из-под платка, на нем неловко, как -то боком угнездилась сережка, а рядом стоял туесок, в который был воткнут вихрастый букет ромашек. Рисунок был, конечно, простым, но в легких, коротких линиях легко угадывалась героиня, и эта героиня очень Дарьюшке кого-то напоминала. Покраснев, как рак, она схватила туес, и неожиданным для себя басом буркнула.
– Там мед, а не ромашки. Туда никакие ромашки не влезут. Дурной твой рисунок. И не рисуй меня больше.
Мальчик встал, откинул волосы назад, улыбнулся, вырвал листок, сложил его аккуратно и сунул Дарьюшке к карман.
– Не буду. А это тебе на память. Ты ведь Даша? А я Глеб. Хочешь я тебя провожу? Тут рядом.
И Дарьюшка снова послушалась. Они с Глебом пошли рядом по одной тропке, мальчик взял у нее туес и понес сам. И они добрались уже до луговины, как вдруг она опомнилась. Выхватила туес, отпрыгнула в сторону, обжегшись молодой крапивой, крикнула.
– А откуда ты знаешь, куда мне надо? Ты что? Подслушивал? Ты откуда здесь, в лесу этом?
Глеб взял ее за руку, вывел на тропку, снова забрал туесок.
– Глупая. Так дед твой нам всегда мед приносит, на яйца в обмен. Сколько лет уж. А тут я, потому что моя вторая бабушка в лесу живет. Знаешь тут сосняк есть, недалеко. Вот там. Изба у нее лесная, к ней ходил, мамка для нее хлеб испекла. Вот и относил. Пошли уж…
Когда они спустились в лог, вдруг потемнело. Откуда-то из-за дальнего леса тянуло страшным – туча сизая,темная, тяжелая тащила свое свинцовое тело к логу, медленно, но верно. Глеб посмотрел наверх, свистнул.
– Ух ты! А ну, давай, бегом. Придется тебе у нас грозу переждать, не дойдешь обратно. Ну, ничего, баба Паша тебя киселем угостит и хлебом свежим. Побежали!
И они помчались вверх по склону, хохоча и подпрыгивая, потому что вдруг поднявшийся ветер норовил сбить их с ног.
Глава 11. Мед
– Ты, Глебушка, гостьюшку сюда сади, тут лавка широкая, удобно ей. Ишь ты! В лесу такую лапочку нашел, как грибок? Молодец!
Баба Паша суетилась около стола, наливала кисель, резала хлеб большим ножиком, накладывала варенье в вазочку. А вазочка была такая красивая – синяя, с выпуклыми ягодками, в которых отражалось солнце, заглядывающее сквозь занавески, и множилось в них, сразу становилось три солнышка – по одному в каждой ягодке. Дарьюшка хлебнула из чашки и замерла. Такой вкус у киселя, она и не пробовала никогда такого, вроде кто-то целое решето земляники размял деревянной ложкой, и бац- превратил в кисель. Да и хлеб был удивительным, душистым, белым, мягким, как облачко, с тонкой хрустящей корочкой, мать такой никогда не пекла, больше серый. Баба Паша поняла, что девочке нравится, присела рядом, погладила ее по голове.
– Горькая моя. Ты, Дарьюшка, приходи к нам почаще. Вон, с Глебушкой за земляникой сходите, Он места знает, ведро наберете зараз. Ему с тобой сподручнее, да и веселее. И Саньку своего берите. Кушай, детка.
Когда после киселя напились чаю с вареньем, да с сахарной булкой, Дарьюшка почувствовала, что не встанет, наверное. Так было хорошо, так ласково в этом маленьком домике, что прямо вот и осталась бы, не уходила. Глеб тоже осоловел, сидел, прислонившись спиной к стенке, прикрыв глаза, дремал. Они и не заметили, как начало смеркаться, солнце зашло за край дальнего леса, спряталось за вечернее облачко.
– А ну, ребятки! Что вы, как снулые мухи! Подъем!
Дарьюшка и не заметила прихода тети Дуни, прокралась она неслышно и гремела кастрюлями в углу.
– Глеб, Дашу отвести надо на пасеку. Смурно уже в лесу, да и дорогу она плохо знает. Держи!
Снова ослепив Дарьюшку своей ненормальной какой-то красотой, тетя Дуня пронеслась молнией в сени, выскочила оттуда с корзиной, вручила ее Глебу.
– Вот! Яйца и хлеб. Идите. И не топчитесь в лесу, быстренько. Глебушка, к бабке не вздумай заходить. И Дашу не тащи к ней. Потом…
…
Дорогу Дарьюшка и не заметила, долетели они с Глебом, как на крыльях, но уже у тропки, ведущей к домику он остановился, отдал ей корзинку.
– Не пойду, Даша, туда. Поздно уже. Тут недалеко, сама дотащишь. А решишь – приходи, и правда за земляникой сходим. А ты матери отвезешь, она варенья наварит.
…
Дед встретил Дарьюшку нахмуренным, седые косматые брови сошлись на переносице недовольно, но уже через минуту он оттаял, распаковал корзинку, вытащил хлеб.
– Паша… Всегда такой пекла, вкуснее не едал. Вот ведь старая сова, а все такая же мастерица. Ты, Дашунь, к ней ходи, она тебя поучит. Лучше нет хозяюшки в округе.
И что-то такое сверкнуло в дедовых глазах, вроде, как сполохи за рекой – вспыхнуло и пропало, спряталось за морщинистыми веками, как за плотной завесью. Он поворчал что-то про себя, хлеб понюхал, потом завернул бережно в салфетку и убрал на полку.
– Завтрева бабка приедет, мы свежий мед с хлебом кушать будем. Всегда так. Праздник у нас, когда первый медок откачаем.
…
Утро было таким ярким и таким приветливым, что Дарьюшка проснулась первой, ей даже поваляться не захотелось, сунула ноги в тапки и выскочила на улицу. А там… Все искрилось под теплым, пока не жарким утренним солнышком от росы, все переливалось, как будто кто – то высыпал бисер на траву, да щедро, не пожалел. Скинув тапки она побежала босиком к самой липовой роще, оставляя на белом искрящемся покрывале темно-зеленый след. Было так тихо, что слышно, как звенят, слетая с травинок капельки, даже пчелы еще не жужжали, мир был хрустальным. И вдруг она вспомнила, как учила их с Шуркой ее прабабка. “Встанете, говорила, с рассветом, не ленитесь, как тели, пойдите в луга, и там, где цветы самые яркие да душистые, умойтесь росой. Вот и будете красивее цветков луговых”. Дарьюшка почему-то воровато оглянулась, увидела, что нет никого, добежала до лужайки, где цвели незабудки да геранька, упала на колени прямо в траву, и, жадно собирая росу, хлопала себе мокрыми руками по щекам, чувствуя, как начинают они пылать, набирая румянец. И так ей стало хорошо, свежо, радостно, что захотелось прямо закричать от счастья, еле сдержалась.
…
Когда она шла обратно, на дороге уже показалась бабушкина телега.. Бабка стояла на передке, цокала, как заправский возница, и уже через минуту выруливала к дому.
– Дед, а ну иди, помогай!
Дед Иван подбежал, снова снял бабку, как ребенка, потом стащил короб, понес его в дом. Бабушка подошла к Дарьюшке, тронула ее за руку, шепнула.
– Завтра домой тебя повезу. Беда у вас. Мамка дите мервенькое родила.
…
Мед был совершенно удивительным в этом году – чистым, как слеза, светлым, душистым таким, что когда дед открыл баклажку весь домик наполнился ароматом цветущей липы – свежим, нежным и сладким. Бабушка достала свой хлеб из короба, потом развернула салфетку, ревниво глянула на деда, буркнула.