Ирина Крицкая – Рассветное небо над степью (страница 8)
– Дашк! Видела что ли? Молчи только, матери не брякни, а я тебе бусики подарю. Слышишь?
Машка за это время изменилась почти до неузнаваемости. Красота ее стала еще ярче, она поправилась, коса лежала на высокой груди толстым, пушистым канатом, глаза довольно щурились, губы масляно блестели. От нее пахло даже как-то непривычно, то ли медом, то ли ирисками, сладко и терпко, и от этого запаха Дарьюшке, почему-то стало стыдно.
– Не скажу. И бусики мне твои ни к чему, сама носи. А кто там стоял с тобой?
Машка крутанулась, волнующе колыхнув подолом новой атласной юбки, скривила губы, и стало понятно, откуда запах. Пухлые губы сестры были густо напомажены, а щеки намазаны пудрой.
– Кто стоял, того нет. Не твое дело. А завтра смотрины у меня, поможешь хоть? Мать сказала – все сами, ей не до глупостев.
…
Дарьюшка уже засыпала, когда на кровать к ней села сестра. В свете полной луны, заглядывающей в окошко, ее лицо казалось страшным – глаза опухли, щеки белые до синевы, губы дряблые, как тряпки, трясутся…
– Дашк… Мне страшно. Кузнец этот поганый мужичина здоровенный, я его боюсь. Я Кольку люблю. И у нас это…Все было…
Дарюшка ничего не поняла, что это все, но целовались – да, видела. Но ей так стало жалко сестренку, что она тоже захлюпала, прижалась к ней, обняла.
– Что делать – то, Машунь? Может, скажешь мамке? Объяснишь?
Машка оттолкнула сестру, повернулась в профиль, и Дарьюшка поняла, почему та так густо намазала щеки пудрой. Почти на все щеку красовался синяк. И даже не синяк – красное пятно, как будто отпечаталась пятерня…
– Видишь? Сказала… Сбегу завтра. И не найдет, зараза. Даже с собаками.
Встала, всхлипнула беспомощно, и, шаркая, как старуха босыми ногами ушла к себе, плотно прикрыв дверь.
Глава 14. Смотрины
– Не сняла? Ну и черт с тобой, пусть болтаются, все равно ты страшна, как грех смертный. Что, папаня-то твой любезный, сбежал от дочек рОдных? Вот пусть и не вертается, все равно убью его. Пакостник!
Анастасия была почти неузнаваема. Куда делась красота, вроде, как коровы языком слизали, перед Дарюшкой стояла косматая ведьма, бледная, с огромными синяками под злющими глазами, с узким бледным ртом. Она кое-как запихивала нечистые космы под нарядный платок, и лишь когда ей это удалось, чуть пропало сходство с нечистой силой, злая тетка, но своя, деревенская.
– Мам, мне батя велел не снимать их. Они счастье мне принесут.
Анастасия хмыкнула, затянула кофту, так, что тонкая талия стала совсем осиной, похлопала ватой, сунутой в запашистую пудру по лицу, прошипела.
– Счастье ей! Ишь! Замуж отдам, узнаешь там счастье. Или решила, что я жизнь свою молодую на вас, выродков, потрачу? Как бы не так!
Приложив бусы к шее, она удовлетворенно кивнула головой, повернулась к Дарьюшке.
– Стол накрыли, курицы? Сестра где?
Дарьюшка пулей вылетела из комнаты, столкнулась с Машкой, хотела спросить ее про компот, который уже остыл в сенях, но застыла с открытым ртом. Машка стояла у зеркала, трогала сережки, сияющие в ее маленьких ушках, как две ярких звездочки, и казалась совсем чужой, незнакомой. На пышных волосах снежным кружевом лежала накидка, она пока была откинута с лица, но красила сестру так, как будто Машка была не Машкой, а феей, спустившейся с небес. И кожа у нее была белой и прозрачной, ни кровинки.
– Дашк, ты его отца видала? Это же не человек. Медведь! Зверь настоящий. Если что – загрызет…
Дарьюшка хотела успокоить сестричку, но не успела. Фурией ворвалась мать, заверещала громко и визгливо.
– Быстро! Пришли все, а они тут топчутся, коровы. И рожу закрой, бесстыжая.
Она с силой толкнула Дашку в сторону кухни, а потом разом изменилась в лице, как будто натянула на него маску с улыбкой, взяла Машку за руку и повела в зал. А та семенила ногами в тесных ботинках, а потом, не разглядев из-под кружевного покрывала порог, споткнулась и повалилась на пол, как будто ей кто-то вдарил под колени.
…
Когда Дарьюшка внесла хлеб в зал, все уже были в сборе. Жених, который ей показался очень красивым – огромный, плечистый парень с такими же длинными волосами, как у Глеба, с ярко-зелеными глазами и квадратным, плохо выбритым подбородком стоял, как палку проглотил, даже моргать боялся. А вот второй гость – точно раза в два больше жениха, сутулый, волосатый, как медведь, с окладистой бородой, неряшливо лежащей на огромной бугристой груди, чувствовал себя отлично. Он одним шагом огромных ног пересек комнату, ломанул от хлеба приличный кусок, хихикнул Дарьюшке в лицо, буркнул.
– Ты тоже девка хороша вырастешь. Созреешь, я на тебе второго женю. Ишь, яблоко!
И снова шагнул в сторону, разом оказавшись около Машки, откинул покрывало е нее с лица, довольно хрюкнул. И, ухватив ее за плечи ладонями, похожими на лопаты, смачно расцеловал в обе щеки, повернулся к Анастасии, гаркнул.
– Пойдет девка твоя нам. Хороша. И мамка хороша, и дочки обе ягодки. Берем.
И, захохотав басом, подтащил сына к Машке, толкнул кулаком в бок.
– Вставай рядом, женишок. Пропивать будем девство ваше.
…
Луна заглядывала в окошко аккуратно, как будто стеснялась. Машка лежала на кровати лицом вниз, ее пятки, жутко до крови натертые ботинками смотрели в разные стороны, и Дарьюшке казалось, что они тоже плачут. Плакала вообще вся Машка, все ее тело содрогалось от рыданий, она кусала уголок подушки, чтобы сдержаться, но не могла. А Дарьюшка ласково гладила ее по мокрой даже сквозь рубаху спине, и сама еле сдерживалась.
– Ну что ты, Маш!!! Он красивый такой, не злой. Смущался. Ласковый, вроде. И жить вы будете здесь, вон у жениха твоего дом новый. А медведь этот в свое село уберется, мать сказала же. Не плачь…
И вдруг Машка перестала рыдать, села, злобно оттолкнула Дашину руку.
– Красивый? Ласковый? Вот где у меня его красота!
Она провела ребром ладони по горлу, вытерла нос и разом успокоилась.
– Нравится тебе, вот и иди за него. А я Кольку люблю. С ним сбегу. Не дождетесь! Пошла отсель…
И снова улеглась, повернувшись к Дарьюшке спиной, зашептала что-то хрипло и зло…
…
Свадьбу ладили через неделю, и, хоть народу много не звали, все равно набралось. Все носились, как заполошные, бабушка с дедом устали не знали, Анастасия тоже торопилась, шутка ли – времени в обрез. И когда, наконец, все было готово, в последний вечер она уселась перед Дарьюшкой, посмотреда странно, тихо сказала.
– Папка твой мне руки связал прямо насмерть. Если бы не он я б за Митрофана замуж пошла бы. Он зовет. Хоть бы он пропал, нелюдь. Бога молю, чтоб помер. Вместе с вами, постылыми.
Встала, ушла к себе и плотно прикрыла дверь…
…
Машка сидела у окна и молча смотрела на улицу. Еще вчера она была странно веселой, бегала, собирала какой-то узелок, прятала туес, обвязанный платком за печку. К вечеру намотала платок, узел свой вытащила во двор, приложила палец к губам, чтобы Дарьюшка молчала и выскочила на улицу. Но скоро вернулась бледная и, как будто мертвая. Положила узел на кровать, сбросила платок, дернула ленту, распустив волосы. И села у окна.
– Маш, ты чего? Ты давай, помоги мне. Свадьба же завтра, надо бы столы накрыть. А? Чего ты?
А сестра, посмотрев на нее пустыми глазами, шепнула.
– Все он врал, Колька. Трус он. Не будет свадьбы, Дашк. Утоплюсь.
И снова отвернулась к окну, смотрела в темноту, как будто видела там что-то…
Глава 15. Свадьба
Машка не утопилась… Она вдруг сникла, сломалась, как будто, стала равнодушной и послушной. Анастасия особенно не старалась со свадьбой, моталась где- то сутками, а вот кузнец ( как оказалось его зовут смешно и ласково – Тихон) целыми днями таскал к ним в дом узлы с продуктами – и муки натащил, и масла, сметаны жбан, яблок моченых, да и другого всякого – не переесть. А потом бочком в дом пролезла мышкой Шуркина мама тетка Антонина. Она сразу появлялась там, где пахло едой, ни одна свадьба, ни одни похороны без нее не обходились. Но зато и руки у нее были золотые, своего богатства нет, так она на чужом мастерство свое отточила, лучше столов, чем она накрывала было поискать,
– Эх, девки, что ж вы косорукие такие, кто же так мясо на студень разбирает? Мельче надо, да ровненько, чтобы глаз радовался. Глядите!
Она двинула в сторону Машку, сунула себе в рот приличный кусок свинины, и почти такой же Шурке, которая топталась позади, с завистью глядя на пироги, сложенные горкой на полке. И ловко шуруя ножом нарубила мясо и правда меленько, красиво, высыпала мясную кучу на блюдо, разровняла пятерней.
– Иди, Дашка, укропу нарви, у вас его много еще, зеленый. А Шурка пока чесноку натрет. А невеста пусть к себе идет, наряды меряет. Скоро девки придут.
И работа закипела. Прибежала бабушка, засуетился Санька, двигая табуреты, стало тепло и весело. И только снулые, обвисшие плечи Машки портили радостную картину, впрочем, она быстро ушла.
…
Когда Дарюшка, закопавшись в огороде, да еще задержавшись у Муськи, вернулась в дом, все было готово, тетушки рядком сидели на лавке, трещали и ели пироги. Шурка подскочила к подруге, тыркнула ее острым кулачком в бок, зашептала.
– Там девки Машку обрядили, вообще загляденье. Кто такой наряд-то купил, кузнец что ли? В жизни у нас так невест не одевали. Королевна!
У Дарьюшки аж нос зачесался от любопытства, она пробежала по коридорчику в их с Машкой спальню и…столкнулась с папкой.