Ирина Красовская – Иллюзорея, или Иллюзорная реальность (страница 3)

Когда Мила достигла школьного возраста, она никак не могла понять, почему она родилась именно в этой семье. У впечатлительной и нежной девочки не было ничего общего со своими родственниками. Они её совершенно не понимали. Если бы она не была внешне похожа на своих тёток со стороны отца, то Мила серьёзно задумывалась над тем, что её подкинули в детстве.

Мила осознавала, что она не такая, как все, что она по-другому воспринимает окружающую действительность. В её внутреннем мире всегда кто-то находился и разговаривал с ней. Часто ей было страшно находиться одной в комнате или засыпать в тёмной спальне. Она прислушивалась к шорохам и мелькающим теням на стене под звуки кукушек паровозов. Порой её казалось, что за окном спальни сидел огромный зеленоватый дракон, который изредка закрывал свой пупырчатый глаз с красными прожилками. Мила тревожно дремала, надеясь, что он также заснул.

Иногда мама, возвращаясь с ночной смены ловила Милу в длинной ночной сорочке, прогуливающейся по общему коридору босыми ногами. Потом на кухне, она послушно рассказывала маме, пока та доедала холодную картошку с дурно пахнущим салом, как прошёл день. А утром Мила ничего не помнила о своих ночных приключений, и ей было просто стыдно за себя, за своё странное поведение. Никто ей не объяснил, что у неё лунатизм. Единственным человеком, который немного понимал Милу в детстве, была её младшая сестра – Варя. Но когда девочки повзрослели – их тонкая связь взаимопонимания прервалась. Мила окончательно почувствовала себя одинокой в этом мире.

Глава 4 Муж

Дома, по привычке, Мила посмотрела электронную почту и сообщения в соцсетях. Она обратила внимание на одно сообщение от неизвестного мужчины, который настойчиво желал с ней познакомиться. Мила решила не принимать его в друзья, так как иногда ей писали странные мужчины с ещё более странными предложениями.

Если комфортные условия жизни и живописные пейзажи наполняли Милу чувственным наслаждением и радостью, то её реальная сентиментальная жизнь оставляла желать лучшего. Ведь муж был намного старше её, и состояние здоровья соответствовало его возрасту. Его мысли больше не занимали плотские радости. Она чувствовала, что с ним она играет роль его платонической подруги или сестры, скорее медсестры, но никак не любимой жены. Ещё не старое тело и душа так жаждали счастья, взаимной любви и взаимопонимания, что богатое воображение изредка уводило её в далёкие дали. Или благодаря детской привычке изображала эфемерные, бесплотные отношения с несуществующими людьми или с сознательно созданными ею образами существующих людей, придумывая сценарий игры, вовлекаясь в порочный круг фантазии, создавая странные внутренние фильмы.

Она, как и многие женщины разных возрастов, просто мечтала о мужчине, прекрасном принце, красивом и мужественном, внимательном и деликатном, который приедет за ней и увезёт в прекрасную страну. Мила создавала его образ, рисовала его глаза, улыбку и волосы, представляла, как они, взявшись за руки, прогуливаются по пляжу, смотрят друг другу в глаза и улыбаются чайкам, солнцу и морю. Но она мало верила в реальность этих нарисованных полотен. Относилась как к рисункам на песке, которые хладнокровно и неизбежно смывались волной, и на чистом пространстве можно было рисовать новые картины, отношения, приключения…

А ум тем делом убаюкивал её комфортными условиями жизни и красотой окружающей природы. Этот милый сердцу курортный городок, такой тихий зимой и шумный летом от нахлынувших отдыхающих, в основном самонадеянных парижан, и любопытных туристов, стал ей очень близок. Она видела себя в Нормандии еще многие годы, прогуливающейся по берегу Ла-Манша, катающейся на велосипеде и загорающей под жарким солнцем.

Филипп получал пенсию и Миле не было необходимости зарабатывать на хлеб, поэтому она работала в своё удовольствие – давала уроки французского языка. Скорее развлекая себя знакомствами с новыми людьми, наслаждаясь общением с ними, и радуясь их успехам в произношении, чем заработком. Всё материальное её не особенно занимало, а лишь это существование на грани реальности и фантазии, которое создавало иногда весёлые или прекрасные, а иногда и трагические события. Её жизнь была непредсказуема и зыбка в своей основе. Она текла неведомо куда полной рекой, огибая берега, бурлила, кипела, а потом затихала и созерцала саму себя.

Ночью Миле приснился очень странный сон. Ей часто снились необычные, а иногда и вещие сны, но этот был таким реальным и немного тревожащим. Она оказалась в некоем странном пространстве. Мила ощущала своё нахождение в этой комнате всеми чувствами. Она касалась мебели, осязала слабый запах цветов в вазе на столе, вибрацию каких-то тонких внутренних чувств и диалоги с невидимым, но доброжелательным собеседником.

Потом, на какое-то время, она улетела по делам в другое пространство, а когда вернулась, то увидела, что у неё в гостях находится очень много незнакомых людей. Они проникли скорее всего из соседней комнаты, нежилой, до этого момента. Там были в основном семейные пары с детьми. Они беспрепятственно располагались в её доме, раскладывали свои вещи, кушали на полированной мебели, дети бегали и разбрасывали мусор. Мила пыталась с ними общаться и выпроводить к себе, но взрослые люди её не слышали и не видели, а малыши, казалось, замечали её, но общались как с привидением.

После нескольких безуспешных попыток разобраться с этим неуправляемым табором, Мила предпочла проснуться и сразу же забыла этот сон, так как услышала стон Филиппа. Супруги давно спали в раздельных спальнях. Она в своей светло-бежевой с кокетливой мебелью из черешневого дерева, с картинами с балеринами; тонконогим туалетным столиком со старинным зеркалом, глядясь в которое так легко было себя представить дамой XVII века. А супруг в своей мужской, сине-серой с основательной массивной мебелью, набором плотника и болгаркой под кроватью, кипой газет с обведёнными результатами скачек и биржевым прогнозам на полу, пепельницей.

Опираясь на подушки, бледный Филипп с посиневшими губами полусидел на кровати. Он тихо стонал, из уголка рта текла слюна. Его состояние напоминало диабетический обморок. Миле не удалось разбудить мужа с первого раза, спотыкаясь о разбросанные газеты, она побежала на кухню за апельсиновым соком и сладким печеньем. Только с третьей попытки, когда она осмелилась слегка ударить его по лицу, Филипп очнулся. Как будто не узнавая, оглядел Милу и комнату мутным глазом и снова застонал. Он был очень слабым, рука беспомощно цеплялась за её плечи, слова выпадали из его рта в беспорядке и не могли сложиться в осмысленную фразу.

В три часа ночи Мила позвонила в службу спасения. Молодые, крепко-сложенные парни и высокая хрупкая девушка в синей униформе и берцах ловко уложили Филиппа на носилки, подключили к нему разные проводки и увезли в больницу скорой помощи. Она осталась сама в большой квартире. Спать уже не хотелось, только какая-то навязчивая, но неуловимая картинка из сна стояла перед глазами. Мила стала вспоминать, сколько раз его увозила скорая.

Первый раз, когда Филипп серьёзно заболел в её родном Саратове, она очень испугалась. Мила так сильно переживала за супруга, что впоследствии ей пришлось обращаться к психологу из-за излишней тревожности и эмоциональной зависимости. У него случился микроинсульт – правую сторону тела частично парализовало, лицо съехало, как у перестиранной маски. Так как ВИП-палата в этот момент была на ремонте, Филиппа положили в обычную палату с парализованными старичками, ходящими под себя и полу-умирающими мужчинами с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Запах в битком набитой палате был такой плотный, что казалось, эту плохо пахнущую субстанцию можно было потрогать руками. Койки стояли тесно. Медсестры, уворачиваясь от рук шаловливых старичков, с одной стороны, иногда вынуждены были садиться на колени к больным на соседних кроватях.

Филипп почти не говорил по-русски, но был дружно принят в этот колоритный коллектив. Даже дородные дамы-поварихи, развозившие порционные кисели и пюре с неизменной селёдкой в громадных чанах, ластились к седовласому иностранцу благородного вида. Они щедро отваливали ему непомерные порции гречки с подгоревшим гуляшом или припрятывали лучший кусочек курицы. В первые дни французский пациент лишь презрительно осматривал и обнюхивал больничную еду. Поэтому Миле приходилось привозить ему приготовленные ею вегетарианские салатики и запечённую рыбу, помогать одеваться и кушать. Но потом ему понравился этот безумный фольклор, и он приноровился есть левой рукой.

Часто Филипп звонил ей домой, и задыхаясь от хохота, рассказывал невероятные картины местной тусовки, которые ему ранее даже не снились. Особенно эпохальными были его рассказы о двух конкурирующих старичках, довольно серьёзно парализованных. Тем не менее, они вели себя как настоящие бойцовские петухи: бросались друг в друга памперсами, пытались пописать на кровать противника, и плевались чаем. На третью ночь после его инсульта ей приснился страшный сон, в котором увидела уходящий силуэт мужа на фоне свечи, подскочила и начала молиться за него. Мила плакала и просила Бога о милости. Она не смогла бы пережить его смерть.