Ирина Красовская – Иллюзорея, или Иллюзорная реальность (страница 2)
В небольшой квартире на втором этаже, давно овдовевшая мама жила со своими кошками-пенсионерками в советском прошлом. Она так и не поменяла свои любимый сервант 70-х годов и чехословацкую стенку начала 80-х на современную массивную или из плит ДСП, мебель. В серванте стояли фотографии внуков в смешных детских рамочках, украшенных цветочками, вырезанными из блестящих открыток; поздравительные почтовые карточки; красивые, но пустые коробки конфет; хрустальные фужеры, чайные и кофейные сервизы эпохи позднего Брежнева. На кровати высилась стопка пухлых подушек с ярким и трогательным узором садовых цветов, которые когда-то вышила мамина старшая сестра. Даже настенные ковры, в изобилии покрывающие полы и стены их скромного жилья, были ручной работы. Они были вышиты в разное время, разноцветными нитками, различными людьми. Растительный орнамент, птичьи лапки или по-детски неумелые вышивки вишенок напоминали Миле её жизнь, такую же витиеватую, иногда блестящую, красивую и оригинальную,порою мятежную и тревожную, а некоторые участки ей бы хотелось стереть и забыть.
Филипп несколько высокомерно посмеивался над этим примитивным, на его взгляд, творчеством. Хитро улыбаясь, с фальшиво-наивным выражением своих выцветших серо-голубых глаз он задавал риторический вопрос:
– А почему Лидия Фёдоровна не повесит ковры – аутентичные творения великих мастеров, на потолок, чтобы их можно было лицезреть серыми утренними часами под волшебную музыку соединяющихся товарных вагонов?
У Милы была младшая сестра Варвара, Варюшка. Мама любила исконные русские имена. Да и её настоящим именем была не Мила, а Людмила. Она специально его укоротила, и, как ей казалось облагородила. А потом, при благоприятных обстоятельствах, внесла изменения в паспорт. Имя Людмила напоминало ей полненькую бухгалтершу средних лет, с завитым чубом, золотыми зубами и сарделечными пальцами, ловко щёлкающими на деревянных счётах, похожих на массажер. Задорная Людка работала с мамой на швейной фабрике.
Ах, её советская молодость: очереди за дефицитом, закрытый город, тайные дискотеки, выпускной на набережной Волги, перестройка, взрослые причёски, первые влюблённости и «фирмовые» джинсы, милые подружки и добрые друзья, любимый фильм «Долгая дорога в дюнах», мечты и прочие давно забытые страсти. Всё куда-то пропало, провалилось, местами стёрлось, как старый ковёр, и стало казаться сном, наваждением.
Мила безусловно обожала французскую кухню, культуру приготовления классических блюд, следовала всем правилам украшения и сервировки стола. В воскресенье она доставала самую красивую посуду и льняную, вышитую светло-серыми шёлковыми нитками, скатерть. На столе в огромном серебряном блюде, обложенном колотым крупно льдом, лоснились устрицы, открыть которых она попросила мужа. Их йодистый морской аромат очень бодрил. Далее шло весьма удачно приготовленное суфле, с очень нежной и воздушной консистенцией, тартар из авокадо и креветок и свежий зелёный салат, куда она добавила зёрна подсолнуха и мяту.
Количество сыров, ярой поклонницей которых она была уже очень давно, на воскресном обеде, в неукоснительном порядке должно было превышать более трёх. На десерт – малиновая тарталетка с песочным тестом, английским заварным кремом и свежими ягодами малины, к которым она также добавила листочки ароматной мяты, росшей в цветочном горшке на газоне перед домом. Миле нравилось смотреть на красиво приготовленные блюда, оригинально украшенные, с идеей декора, идеально совпадающей с темой обеда. Конечно же, такие изыски готовились не каждый день, но она старалась всегда хоть немного украсить даже банальное пюре или макароны, в любой салат можно внести немного фантазии и смелости, изменить стиль подачи.
Глава 3 Алый парус
После обеда, по обыкновению, супруг задремал, а Мила засобиралась на море. Оно стало её лучшим другом и местом, где можно было свободно дышать, витать в облаках, медитировать и представлять будущее. Когда они в прошлом году на несколько недель уехали в гости к сестре Филиппа в Париж, она невероятно скучала по лазурному Ла-Маншу. По возвращению из пыльной и шумной столицы, она побежала к нему, как к долгожданному возлюбленному на свидание и заплакала, вздохнув наконец-то этот дерзкий и бодрящий воздух. Волны бились о берег и лёгкие хлопья пены летели в неё снежками. Она плакала солёными слезами нахлынувшего счастья и рассказывала, как она тосковала без него.
Хотя было ещё довольно прохладно, Мила сняла обувь и пошла босиком по песчаному пляжу, потом по кромке воды, ощущая всей кожей босых ступней приятную прохладность накатывающих и шуршащих волн, поющих свою вековую песню о безбрежности мира, о малости человека перед могучей стихией, о красоте и страсти, о творении и умирании…
Вдруг, вдали заалел парус. Мила рассмеялась. Этого не может быть! Здесь иногда ходили парусники, в основном, спортивные, разрисованные различными рекламными проспектами, иногда белые с синей полосой, или сине-бело-красные, как французский флаг, а тут – настоящий алый парусник. Он мчался по волнам из Гавра, светлые портовые строения которого можно было рассмотреть в хорошую погоду. Перебиваемая шумом волн, закричала:
– Парус, парус, расскажи мне, не ко мне ли ты летишь? Ты несёшь мне весточку от Грэя?
Мила смеялась радостно, как ребёнок, ей захотелось стать Ассоль. Она начала представлять в своём виртуальном мире, как прекрасный молодой капитан плывёт к ней, и наилучший оркестр играет прелюдию их встречи. Она уже различала его тонкий бледный профиль с вьющимися волосами, разглядела блестящие от нетерпения глаза за дымкой морской пыли. А Мила-Ассоль, вся такая воздушная и юная, стоит на берегу в длинном лёгком платье, таком же алом, как и паруса, и, протягивая навстречу руки, поёт гимн любви, сияет и трепещет от предвкушения встречи с любимым. Чайки летели к почти призрачному паруснику, и тоже что-то кричали.
Быль смешалась с иллюзией, Мила, отчасти в роли юной Ассоль с тающим трепетом в груди, и наполовину в теле взрослой женщины вздрогнула, словно очнулась после долгого сна и посмотрела на часы. Она уже более полутора часов на берегу моря и не заметила, как прошло время. Если кто-то наблюдал за ней, он мог бы решить, что она немного странная, полоумная женщина. Но Миле было всё равно. Она дышала молодостью, радостью и предвкушением долгожданной встречи двух любящих сердец, которые так явно представлялись и осязались всеми чувствами, струнами её нежной души.
С раннего детства у Милы присутствовала способность легко рисовать в своём воображении несуществующих людей, их внутреннее содержание. В семь лет девочка с упоением зачитывалась книгами. Фантастические истории и сказка о Волшебнике Гудвине стали её первым приобщением к литературе. К четырнадцати годам Мила, которую обожали старенькие сухонькие библиотекарши из городской библиотеки, читала почти круглосуточно, проживая бурную внутреннюю жизнь книжных персонажей. Своя собственная ей казалась такой скучной, болезненной, с вечными простудами, холодными зимами и пьющими родственниками, с их бытовыми пошлейшими разговорами о дровах и огородах, с постоянной нехваткой денег.
Куда интереснее было проживать внутри себя очень дерзкие отношения Милого друга и его любовниц, как она любила и страдала в образе мадам Бовари! Она видела себя на балах в кружевных, нежно пастельных платьях с глубоким декольте. Мила принимала королевских особ в своих будуарах; она танцевала в версальской оранжерее, была отравлена Миледи в монастыре; захлёбываясь слезами, годами ждала любимого из тюрьмы. Как Мария-Антуанетта бесстрастно поднималась на эшафот. Мила жила в виртуальном мире придуманных фантазий, куда она вкладывала свои настоящие чистые чувства, изнемогая от невозможности и жаднейшего желания пережить всё это самой. Но не умереть, а снова, как птица Феникс, возродиться и играть, наслаждаться победами и проигрышами. Это виртуальное бытие было даже более реальным, чем её настоящая жизнь.
Мама работала закройщицей на швейной фабрике и всегда носила в сумочке огромнейшие тяжёлые ножницы, которыми она резала трикотажное полотно. Они же служили ей надёжной защитой на случай нападения возможного насильника, когда она возвращалась одна после ночной смены через тёмные и опасные переулки около железнодорожной станции.
В детстве Лидия Фёдоровна иногда брала Милу с собой на фабрику. Но вскоре перестала, так как старшая дочь, уже с малых лет патологически не переносившая рутину, постоянно вносила непоправимые новшества в производственный процесс. Так, однажды, ей дали маленький штамп с датой. Её заданием было шлёпать этой игрушечной печатью по техническим паспортам изделий, ничего не меняя. Но Миле так быстро наскучило это бездумное шлёпанье, что вскоре она начала изменять цифры на штампе, делать орнамент на бумаге. В итоге, на официальных документах появились несуществующие даты – 95 ноября или 41.41 месяца. И искренне недоумевала, за что её отругали и наказали.
Папа трудился электриком на крупном промышленном предприятии. Он как будто не замечал старшую дочь. Обращался к неё по имени лишь в редких случаях, когда надо было подогреть суп или показать школьный дневник для подписи. Он больше любил младшую сестру, внешне очень на него похожую – настоящего сорванца, он так мечтал иметь сына. Часто после работы папа приходил выпившим и смотрел телевизор, вслух разговаривая со всеми артистами и ведущими передач, или ругался с мамой, постепенно повышая тон до угроз, и даже замахивался на неё.