Ирина Котова – Вороново сердце. Часть 2 (страница 85)

Малик бился с той тяжеловесной порывистостью, что выдавала в нем недостаток терпения, и Жрец, помня наставления Хиды, метил клинками в его крылья. Он был еще слаб — но постепенно наливались силой руки, и стихия вспоминала упоение боя, и наступала на врага, чтобы отвлечь его от богини, которая воспряла и с яростью продолжила бой с Девиром.

Верные сомнарисы вились у плеч Жреца, помогая ему, атакуя глаза бога-стрекозы. И вот вновь взвился Малик ввысь — и рухнул на Вечного Ворона. Но тот растекся тьмой и встал за спиной у бога-стрекозы, и двумя ударами отрубил ему крылья.

А затем пошел вперед, загоняя чужака в море в сторону Йеллоувиня. Жрец помнил, что впереди должна быть подводная горная гряда высотой километров шесть.

Малик шел спиной вперед, отбиваясь клинками, щелкал челюстями, но постепенно в его глазах самоуверенность превращалась в растерянность. И когда он ожидаемо дрогнул, уткнувшись в горную гряду, Черный выбросил руку вперед, превращая свои пальцы в кривые лезвия, вспорол ему грудь и отпустил свою стихию — стихию смерти.

Великий Хаос, как и первородный огонь — существовал всегда, поглощая и превращая в прах все, во что проникнет. И бог-Малик за мгновения превратился в столп темного праха, поднимающийся от воды до стратосферы.

Сзади пахнуло жаром. Черный обернулся, страшась увидеть павшую богиню и Девира, но то встал во всем великолепии Красный брат. Тяжело улыбнулся, хлопнул мощной рукой по плечу — и воспламенил прах, заставляя его плавиться и собираться в огромный ком, оставшийся на вершине горной гряды.

— Рад, что ты вернулся, Корвин, — повторил Красный уже сказанное. И Черный сжал ему предплечье в знак того, что должно быть сказано и что будет еще сказано. А затем они одновременно развернулись на помощь своей сестре.

Все черепа уже сбила Серена, и крутились они с врагом по континенту водяным и огненным вихрем, а многострадальная Туна стонала, переживая вторую битву богов. Никто не мог победить — пока богиня, как величайшая из сенсуалисток, прижавшись вплотную к врагу, не отразила тот страх, что излучал он, не поднялась от его ног водой, гася его огонь внутренний и внешний. А затем заглянула ему в глаза — и он дрогнул, потому что увидел там то, чего не ощущал уже очень давно — любовь.

Захватчиков боялись, их ненавидели, их прославляли и восхваляли — но любили их давным-давно, на той далекой несчастной планете, богами которой они были.

И великий Девир, страшный Девир, в сути которого не было никаких чувств, потянулся к этому теплу, как в объятия родного мира, что любил его. Он потянулся, желая поглотить эту любовь, вернуть себе утраченное — и богиня впустила его суть в себя.

Черный и Красный смотрели и видели, как два потока, два вихря, черный и прозрачно-водяной, скручиваются, перемешиваются двумя витыми столпами, поглощая один другого. И не могли стихии уже ударить, потому что не понимали, где их жена, а где враг. Да и не нужно уже было бить.

Нет ничего обильнее, чем материнская любовь. Нет ничего сильнее, чем любовь, к кому бы она ни была.

Суть Великого Девира растворялась в полноводной сути своей противницы, а Синяя поглощала его — и видела всех их. Планету, на которой суши и воды было поровну, и суша была в равнинах и холмах, и меж ними царили ветра и озера. Звали эту планету Эгра. Видела она, что были там сонмы богов — несколько сотен, а то и тысяч, — а люди развились до того, что уже возводили жилища, приручали ездовых животных и строили города, и поклонялись богу живого огня Девиру, который являлся им в виде бородатого старика с факелом в руках, и богине урожая Малике, полнотелой, улыбчивой и молодой, и богу степей Нерве, и богине речных вод Омире. Видела она, как небесный гость величиной с четверть планеты уничтожает Эгру, и от катастрофы открываются окна в другой мир — и из всех тысяч богов удается уйти только обожженной четверке.

А там их уже встретил местный пантеон и попытался убить. Очень юной была планета, боги только зарождались, были полудикими — поэтому удалось победить их. Но даже без таких богов планета стала хиреть и поэтому было принято решение идти дальше. На том долгом пути приобрели они многие знания и силы, но потеряли себя.

Узрев все это, Серена вонзила в грудь поглощенного ею Девира клинки, а когда он рухнул наземь — отрубила ему голову. Память его и опыт покоились в ней, а телесные останки последнего из богов-захватчиков тоже были превращены в раскаленный шар Красным.

Планета успокаивалась, планета приходила в себя. Обнимались боги, стоя на истерзанном континенте. Поднимались к ним Хозяин лесов и Янтарный Ши.

Великие Стихии собрали вместе три шара, оставшиеся от богов-захватчиков, и запустили безжизненный черный сгусток материи на орбиту, где он расширился и полетел вокруг Туры. Так у планеты появился второй спутник. Всегда он будет сиять над головами, напоминая о том, что нужно быть вместе, и так как богов никогда нельзя убить до конца — поможет уберечься от очередной междоусобицы. Иначе ослабни мир — и кто знает, не притянет ли он вновь богов-захватчиков, не зародится ли внутри небесного тела новый разум, жаждущий мести?

А людей и богов вдруг накрыло сиянием и благоговением. И по всей планете стали проявляться анхель — чистая благодать Триединого. Под их золотым светом исцелялись раны и людей, и самой Туры, погребенные под завалами переносились в безопасность. А богов словно огладило отеческой ладонью.

Триединый улыбался.

Когда-нибудь люди полетят на другие планеты, бывшие до этого необитаемыми. Освоят их. И принесут туда своих богов — а значит, богам Туры придется существовать на разных планетах в виде аватаров самих себя.

И опыт богов-захватчиков, опыт скатывания во зло, полученный и переработанный ими, не позволит свернуть на этот путь даже частью себя.

Милосердие и любовь в конечном счете всегда побеждают зло.

Глава 24

Когда великан-Четери скрылся с пауком-противником в направлении истока великой Неру, Вей Ши еще долго вглядывался вдаль — но слишком далеко они ушли, и только грохот боя доносился сюда.

И тогда он продолжил свой путь.

Он нашел деда Амфата у его дома. Старик невидяще глядел в небо, сжимая в руках тяжеленный двуручный меч. Лицо было перекошено в боевой ярости, никогда не виданной у него Веем. А из тела торчало около десятка стрел.

Последняя — в сердце — и добила его.

Вокруг — и слева, и справа, и на крышах домов, кое-где еще увитых терновником, валялись трупы иномирян, раньяров и охонгов. И сам Амфат был окружен поверженными врагами.

Вей замечал в телах иномирян метательные ножи, видел рассеченные туши охонгов, стрелы с железными остриями, торчащие из глазниц раньяров — и огромный лук лежал тут же, рядом с телом, с порванной тетивой. Вей и не знал, что он есть у деда.

Но как? Как он смог?

Вей закрыл старику глаза и встал, с силой прижав руку к груди. Там защемило, заболело — и боль эта потекла горячими слезами по щекам на испачканные пылью и кровью чужого мира одежды. Гвардейцы его молчали, склонив головы. Он плакал, потому что не успел и не смог спасти, плакал по смешному, доброму, такому светлому старику, научившему его понимать и принимать простых людей, — и вновь плакал по своему деду Хань Ши, потому что совсем рядом были эти две смерти и очень похожи.

Сзади скрипнула дверь. Он обернулся — то выглядывал из соседнего дома сосед Амфата, старик Балгу́р.

— Здравствуй, феби, что здесь случилось? — спросил Вей Ши, когда тот опасливо подошел, опираясь на палку. В белых домах то и дело открывались двери, выглядывали такие же старички и старушки. — Почему вы не ушли?

— Здравствуй, эфенби, — проговорил старик тоненько. — Тут пол-улицы осталось, мальчик. Таких, как мы с Амфатом, немощных. Мы так рассудили: зачем будем здоровых и сильных задерживать? Все отправили свои семьи за реку. Без нас-то они быстро ушли, а с нами бы погибли.

— И дети вас оставили? — тяжело осведомился Вей Ши, все смотря на Амфата, который выглядел, как любой воин, павший в бою. И сейчас он был вовсе не смешон и не нелеп.

— Как же не оставить, эфенби? — удивился старик Балгур. — Слово старшего — закон. Мы-то надеялись, что нас трогать не будут. Зачем мы кому нужны? Заперлись и сидели тихо, как совы днем. И терновник нас прикрывал, — он отвесил слабый поклон в сторону лозы. — Я в окно подглядывал — но они ж, как по улице пошли, дома стали поджигать, ставни выбивали тварями своими и горящие факелы туда бросали. Соседи орут, на улицы выбегают, а эти нелюди их охонгами давить… Я думал, уж конец нам. А тут гляжу — Амфат выходит: лук за спиной, колчан на поясе, весь оружием увешан, меч едва волочет. Я чуть от удивления не рухнул… нет, он богатырем был, но ведь и ходил-то не каждый день, куда полез? Шатается стоит, стрелу прилаживает… Те, как его увидели, — со смеху покатились, стрелять стали. А он крикнул: «Отец воинов, я столько лет прославлял тебя, отдай мне долг, дай мне один последний бой!», — лук натянул — и сбил стрекозу-то первую. Тут смех и прекратился. Расстрелял лук, сам уже стрелами утыканный, начал ножи метать. А потом с мечом пошел вперед. Там уж драконы дым заметили, прилетели — но не успели. С мечом так и пал он, эфенби. Считай, не Амфат, так всех бы нас пожечь успели.