Ирина Котова – Вороново сердце. Часть 2 (страница 87)

Светлана увидела, как перед саркофагом из этого сияния соткался солнечный шар с четырьмя золотыми крыльями, расположенными как лопасти у мельницы. Такое тепло шло от него, такое умиротворение и тихая радость, что Света наконец-то заплакала.

— Анхель, — выдохнул Нории, склоняясь в поклоне. — Чистая благодать Триединого!

Он словно подзаряжался этим светом, и его орнамент засветился в ответ. А лицо Владычицы Ангелины стало мягким и теплым, помолодевшим — будто отпускало ее страшное напряжение от пережитого. Сияние окутало Свету — и она почувствовала, как изнутри словно что-то гладит живот, как уходит послеродовая боль, — оно коснулось маленького Марка, и он довольно закряхтел. Лица родителей и слуг становились расслабленными, тихими.

Сияние текло и на Чета — и его орнамент засиял тоже, и раны стали закрываться. Вскоре он весь был окутан золотом, — а когда свет иссяк, раны исчезли. Лишь поперек лица на закрытых веках остался белый шрам.

Терновник раскрылся, оставляя Четери на хрустальном ложе, и Света увидела, как размеренно движется его грудь. Волосы у него наполовину поседели, стали серебристыми, даже больше, чем у Владыки Нории.

Светлана склонилась и осторожно, боясь разбудить, коснулась губами теплого лба Чета, его глаз — по очереди. Пусть, пусть поспит, пусть отдохнет, мало кто так потрудился за прошлый день, как он…

— Спасибо, — сказала она анхель, глотая светлые слезы.

Шар таял, и с ним таяло тепло, нега, ощущение, которое бывает лишь у бабушки летом в мягкой постели солнечным утром, когда тело разморено, поют птицы, шелестит листьями ветер и пахнет блинами на весь дом. Любовью пахнет.

— Спасибо, — повторила Света уже в пустоту.

Алина Рудлог сидела в кресле безучастная и погасшая, держа в руках стакан с тепленьким бульоном. Матушке Ксении и отцу Олегу удалось все же через полчаса после ее возвращения накрыть принцессу пологом спокойствия — а затем врач для надежности вколол успокоительное, и она, обмякнув, позволила пересадить себя с пола, осмотреть, помочь переодеться и даже стала вяло отвечать на вопросы о самочувствии.

Ей уже сказали, что она находится в подземном бункере в сорока километрах от Иоаннесбурга, что сейчас вторая половина дня, но мир все равно казался зыбким и ненастоящим. На ее руке тянул холодком черный браслет с золотыми искрами, и она то и дело смотрела на него. Но это ничего не значило. Браслеты, данные богами, оставались и после смерти одного из супругов.

То и дело по щекам начинали течь слезы, которые Алина ощущала, только когда подносила руку к лицу. Она была здесь — но перед глазами вставали воспоминания о Лортахе. Вот Макс нашел ее и надевает на нее свою рубаху. Вот смотрит на нее нечитаемым взглядом — какой же глупой она была, как долго не понимала этих взглядов! Бьется за нее, греет ночами, учит летать… и тащит вперед на пределе сил, только чтобы она жила.

«Потому что люблю вас больше жизни», — прозвучал в голове голос Макса, и она затрясла головой, зажмурилась.

Принцесса словно зависла в двух мирах, в двух временах — нынешнем и том, в котором Тротт был еще жив. Она слышала, как докладывают за дверью кому-то из начальства о ее самочувствии, ощущала, как содрогается земля и трещат стены. И ей было все равно. Она пила бульон — и не чувствовала вкуса, у нее брали кровь — она не чувствовала боли. Сквозь открытые двери в соседнюю палату, оборудованную под часовню, было видно, как отец Олег зажигает толстенькие свечи — Алина втягивала носом воздух и не ощущала запаха. Будто лишилась способности ощущать.

И только когда разгорелись свечи, а пламя над ними вдруг соткалось в огненную птицу, которая метнулась к ней, Алина дернулась от неожиданности и вынырнула из тяжелой дремы. Птица, держащая в лапах небольшой кувшинчик, закружила вокруг, что-то сердито клекоча, а Алина непонимающе смотрела на нее. Как и все окружающие — замершие врачи и священники.

Видимо, отчаявшись, огнедух сбросил кувшинчик ей на колени — принцесса не успела подхватить его слабой рукой, и он упал на пол, разбившись. Внутри оказался сложенный несколько раз лист бумаги.

Матушка Ксения наклонилась, подала принцессе этот лист — и Алина раскрыла его. Выдохнула: оттуда выпало письмо с рисунком, очень схематичным — где она с длинными спутанными волосами, в больничной рубашке, укутанная в плед, сидела в кресле и читала письмо.

Алина потрясла головой, глядя на рисунок. Еще раз потрясла. Заторможенно взяла письмо и стала читать.

«Я только что нарисовала тебя в кресле и с крыльями и поняла, что почувствовала твое возвращение с полчаса назад, — писала Каролина, старательно выводя слова и делая их изящными . — Без тебя мир был неполон, Алинка. Слушай, ты мне снилась ночью, и ты мне говорила: „Я не сдамся без боя“, представь? И еще я видела тебя в светлом капюшоне, как у монашки, с серой лентой!»

Алина все еще заторможенно смотрела то на рисунок, то на письмо, когда вновь полыхнули свечи: отец Олег понятливо и быстро стал вставлять в песчаный подсвечник еще и еще, — и вновь вылетел оттуда огнедух с письмом.

Теперь оно было от Васи.

«Алиночка, сестренка, как я счастлива, что ты вернулась! — писала сестра, и Алина ощущала сквозь строки и ее тепло, и ее любовь. Вновь навернулись слезы. — Тебе успели объяснить, где ты? Если нет — ты в бункере в сорока километрах от столицы, связи сейчас нет, снаружи бьются боги, и мы все ждем исхода битвы и молимся за то, чтобы она закончилась благополучно для Туры. Я распоряжусь забрать тебя, как только будет такая возможность, или сама прилечу к тебе, а пока побудь там, прошу, отдыхай, набирайся сил. Дай боги, мир выстоит, и я смогу обнять тебя, родная. Если захочешь написать ответ — передай его с этой же птицей, либо порежь руку, протяни ее к пламени и скажи: „Отзовись, стихия от стихии моей!“ Из пламени появится огнедух, который, выпив твоей крови, сможет отнести мне письмо…».

Не успела Алина дочитать письмо от Василины, как рядом с ней закружились сразу две птицы. И она уже без страха, едва подняв слабую ладонь, взяла маленькую округлую бутылку, еще пахнущую молоком, из лап одной из них.

Письмо от Поли. Лицо тронула недоверчивая улыбка.

«Привет, младшая! — Алина словно услышала бодро-жизнерадостный голос Пол . — Я страшно завидую, что самое потрясающее приключение в нашей семье досталось тебе, а не мне. А я сейчас — скучная замужняя дама. И пишу какие-то глупости вместо того, чтобы попробовать передать тебе, как я тут старалась не визжать, когда поняла, что ты очнулась! Алиша, я так хочу тебя увидеть! Надеюсь, это случится скоро — если нас всех не прикончит конец света. Но теперь я еще больше верю, что его не будет, не можешь же ты вернуться только для того, чтобы нас тут всех накрыло, правда?»

Следующее письмо. В медицинской склянке.

«Здравствуй, ребенок, — иронично и с любовью писала Марина, — ну ты нас всех и напугала. Говорят, ты там замуж ухитрилась выйти? Не поверишь, я тоже. Поздравляю с вступлением в семейный топ самых странных свадеб, Алиш. И обнимаю тебя крепко — нас сейчас немного трясет, я периодически наблюдаю на экране бой богов и представляю, что ты бы зуб отдала, чтобы это увидеть. Намекаю — у тебя в бункере тоже должны быть внешние камеры и наверняка кто-то из тех, кто сейчас топчет Туру огромными ногами, попал в объектив. Жду не дождусь, когда смогу обнять тебя по-настоящему».

С каждым письмом в душе Алины что-то оттаивало. Она ощущала, что сестры невидимыми стоят рядом, обнимая ее. И последней в этот незримый круг ступила Ангелина.

«Все это время у меня болело сердце за тебя, — писала она, — даже представить боюсь, через какие испытания тебе пришлось пройти. Но главное — ты вернулась. Главное — ты жива, милая. Если бы ты знала, как мы все любим тебя и как счастливы, что ты здесь. Закончится война, и мы сможем обняться. Люблю тебя, с возвращением домой, родная».

Алина откинулась на кресле — вокруг нее кружили огнептицы, по щекам текли тихие слезы. Боль не ушла, но словно стала чуть терпимее — потому что тут, на Туре, были еще люди, которые любили ее и которых любила она.

Принцесса попросила бумагу и ручку и старательно, вновь вспоминая, как писать, начала выводить ответы сестрам. Она писала долго, очень долго — пока не сообразила, что землю перестало трясти, а со всех сторон льется золотое сияние. Оно коснулось и Алины, обняло ее, укутало, подняло над горем — и она вдруг вспомнила, как совсем маленькая тихо-тихо сидела на руках у мамы, и как тепло и безопасно было тогда прижиматься к кому-то большому и любящему.

Рука ее дрогнула, тело расслабилось — оказывается, мышцы были напряжены до боли и зубы стиснуты.

— Бой кончился, — тихо сказал отец Олег. — Захватчики пали.

Затягивались раны у бойцов, восстанавливались выгоревшие маги. Засиял мягким светом шар с белоснежными крыльями и над спящей в больничной палате Люджиной Дробжек. Она не проснулась, но проснулся Игорь Стрелковский, который всю ночь помогал Вершинину, а затем сидел рядом с ней до тех пор, пока его не начало клонить в сон, — и тогда он примостился спать рядом на полу, держа ее за руку.

Сейчас он сквозь ресницы смотрел на шар, истекающий сиянием на Люджину — и на него самого, а по щекам его катились слезы, и он шептал благодарственную молитву Триединому.