Ирина Котова – Вороново сердце. Часть 2 (страница 25)
Их разговор прервала серия взрывов, рокотом прокатившаяся над Тафией и замолкнувшая за рекой. Над куполом терновника взвились дымы, часть его упала внутрь — и Вей Ши с тяжелым сердцем увидел сквозь дыры трепещущие лепестки портала.
Из-под купола несколькими стаями в разные стороны вылетали стрекозы. В бой с ними сразу вступали драконы. Их стало гораздо больше — и вскоре небо над головами заполнилось ревом и визгом, звуками столкновений.
И в это время из роддома раздался истошный, мучительный женский крик. Сложно было узнать, кто кричит, — но Вей отчего-то понял, что это крик жены Мастера.
— Мы обустроим оборону вокруг роддома, — быстро проговорил он. — Если нужно ждать, пока появится сын Мастера, мы подождем и не дадим ни одной твари приблизиться к этому месту. Ты не знаешь, брат жены Владыки, как договориться с этим терновником, чтобы он пустил нас в окружающие дома?
— Ну… просто попросить? — предположил парень. Увидел скептический взгляд Вея и кивнул. — Понял, сейчас попробую поговорить с ним. Под щит спрятаться не хотите?
— Пусть он останется предпоследней линией обороны, — покачал головой Вей Ши. — Не нужно привлекать внимание иномирян, возможно, нам повезет, и роддом их пока не заинтересует. Мы сейчас перекроем подходы к зданию, — он посмотрел налево и направо, на широкую улицу, и поморщился: если иномиряне пойдут от храма к реке, то могут свернуть и на эту улицу. Тогда придется их уводить, потому что атаки сотен стрекоз его небольшой отряд не сдержит.
Крики, долгие, мучительные, так и звучали из окон — и мужчины бледнели, поглядывали на роддом с опаской.
— Хорошо, что я мужчина, лучше уж в бой, чем рожать, — пробормотал кто-то из бойцов, и окружающие закивали. Ли Сой пошевелил пальцами — и к щиту Матвея добавился полог тишины.
Сам Матвей о чем-то тихо попросил терновник, показывая широкими руками то на окна роддома, то на Вея, — и наследник даже с некоторой ревнивостью обнаружил, что от этого собеседника дух не отворачивается. И прислушивается к нему.
В результате переговоров несколько дверных и оконных проемов были освобождены от лозы. Йеллоувиньцы стали готовиться к обороне.
— Мой генерал! — в шатер, где Тмир-ван допрашивал обессиленного пленника, вошел связной. — Докладываю: оборона прорвана, странные сонные заросли из прозрачного камня, похожего на слюду, разбиты взрыв-чат-кой. Наши раньяры уже в небе, и их атакуют колдовские звери, белоснежные, похожие на наших ящеров, но огромные и с крыльями. Их там много, очень много, как будто мы пришли в страну, где они живут. Город, в котором мы вышли, почти пуст, но на дорогах видны уходящие толпы жителей.
Пока связной продолжал говорить, Тмир-ван бросил быстрый взгляд на пленника. Тот сполз на пол, да так и лежал на боку с заведенными за голову руками и смотрел мутным взглядом сломанного человека: еще немного — и впадет в безумие.
Сердце старого вояки вдруг кольнуло странное сочувствие — пленник ему кого-то напоминал, и он вдруг понял кого: любимого старшего сына, оставшегося в семейной твердыне управлять ею. Но он отмел несвойственные ему чувства.
— У города, в котором вы вышли, есть какие-то особые приметы?
— Да, мой тиодхар, — браво ответил связной. — Он весь белый, стоит на берегу огромной реки, которая шире всех виденных мною рек. А сам он стоит на многих холмах, разделенных каналами, ведущими к реке, и оплетен тем же странным растением из слюды, которое не давало нам выйти в город. Оно же не дает нам войти в дома. В городе мы увидели два дворца, тоже оплетенные этим растением. Над одним из дворцов крутится надпись, которую я смог прочесть — она велит жителям уходить. Откуда-то они знали, что мы будем там.
— Но сопротивляются слабо и войск немного, значит, сил у них почти нет, — проговорил Тмир-ван. Подошел к пленнику, заглянул ему в глаза. — Как называется город, где много твоих сородичей, колдун? Город, оплетенный слюдяным растением? — В глазах пленника проскользнуло вполне искреннее недоумение, а Тмир-ван тряхнул головой: так снова он показался похож на сына. — Белый город, который стоит на берегу большой реки, в котором два дворца?
Пленник с усилием разлепил высохшие губы. Белое лицо его казалось почти синеватым.
— Тафия, — прошептал он. — Город-на-реке.
Тмир-ван вновь повернулся к связному.
— Передавай моим командирам: пусть выходит наземная армия, пусть захватывает высоты в городе. Пусть раньяры убивают крылатых колдунов, но не лезут на них в одиночку, только стаями по несколько десятков. Пусть пресекают уход жителей — среди них могут оказаться те, кто будет знать, что делать с лозой, могут оказаться правители этого города, да и рабы нашим господам всегда были полезны. Всех знатных пленников собирать в одном месте, чтобы я мог провести допрос. Я скоро выйду к вам со своим отрядом.
Света слышала и взрывы, и рев драконов, и визг стрекоз — но все это плыло в мареве боли и не имело значения. Она напрягалась, выталкивая из себя новую жизнь, рыча сквозь зубы, и рычание переходило в крик — а потом она снова набирала воздуха и снова толкала, сжимая поручни родильного кресла с такой силой, что уже должна была сломать их.
Ей казалось, что она вечно выталкивает из себя ребенка, — и, подчиненная природе, она действовала как миллиарды женщин до нее, следуя голому инстинкту. Только дышать, толкать, скользя вспотевшими руками по поручням, упираясь ногами в подставки, кричать от боли и глотать слезы, и снова толкать. Пот заливал глаза, и вся она была мокрая, болезненно напряженная, сжимающая зубы так, что они должны были раскрошиться. И на очередной потуге она запрокинула голову и закричала-зарыдала в потолок, тому, кто должен был быть здесь, кто должен был принять сына на руки:
— Че-е-е-е-е-е-ет!!! Че-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!
На последнем выдохе от ее тела, истекающего кровью и болью, внизу что-то отделилось, и вдруг стало не больно и легко-легко, так легко, что ей показалось, что она сейчас умрет. Она отчетливо слышала свое тяжелое, свистящее дыхание — когда врач поднял на руки красного, совсем маленького ребенка, соединенного с ней пуповиной.
— Дайте, — прошептала Светлана, — дайте его мне!
— Сейчас, милая, — пообещала остающаяся рядом акушерка, — сейчас, осмотрят и дадут.
К ней не оборачивались — врач что-то неразборчивое бросил в сторону, укладывая ребенка на подвезенный почти вплотную кувез, подбежал виталист Лери, стал колдовать рядом. Мать гладила Свету по волосам, но Света смотрела только вперед, на близкие спины мужчин.
— Почему он не кричит? — прошептала она, приподнимаясь. — Почему его не слышно? — крикнула она, но получился какой-то сип. — Дайте, дайте мне его!
Над ребенком склонились уже трое врачей и виталист, слышались звуки, словно что-то куда-то закачивали, шлепки, теребление. Света зарыдала.
— Дайте его мне, — просила она, — пожалуйста, дайте, дайте! Мама, что же там происходит, что?
— Доченька, врачи знают, что делать, — проговорила мама так тревожно, что Свете стало еще хуже.
— Он не дышит, да? — засипела Света. — Не дышит? — Она хваталась за рукав матери, привставала, ложилась.
— Нужно, чтобы расправились легкие, — тихо и напряженно сказала акушерка, — ну что же ты, милая, все будет хорошо, не надо нервничать.
Живот вдруг снова скрутило схваткой, затем из нее снова что-то выскользнуло, акушерка подхватила — родилась плацента, которую положили у ее бедер, чтобы отпульсировала.
К Свете, впадающей в истерику, подлетел равновесник — и она вновь приподнялась на руках.
— Не надо меня утешать, — прошептала она, — помоги ему, помоги! Я знаю, что ты можешь! Помоги!
Равновесник заметался — и нырнул между врачей к ребенку. И тут же раздался детский тонкий мяукающий плач.
Врачи, расступившись, смотрели на ребенка, все еще соединенного пуповиной и лежащего в кувезе, плачущего, сучащего ручками и ножками. Виталист Лери протянул руки, просканировав новорожденного, и с облегчением отступил.
— Все, расправились.
— Невероятно, — пробормотал один из врачей.
— Да, это как стихийный инкубатор, — согласился Лери с благоговением. — Там даже температура и влажность такие, какие нужно, чтобы ребенок дозрел.
Света не понимала, о чем они говорят — но в груди разливалось облегчение. Жив. Спасибо, богиня!
Ребенка, уже одетого в крошечный чепчик и носочки, укутаного теплой пеленкой, положили на грудь Светлане, и она накрыла его ладонью — он был размером в две ее ладони. У младенца была золотистая кожа и светящиеся фиолетовым глаза, и она наконец-то поняла, о чем говорили врачи — сын был окутан золотистым коконом как второй маткой, и когда она опускала в него ладони, становилось понятно, насколько он теплый.
— Спасибо, — пробормотала она равновеснику. — Ты ведь отпустишь его, когда он дорастет до нормы?
Золотистая дымка лизнула ее руки — не беспокойся, мол, не обижу я твоего ребенка, хозяйка. Малыш, теплый и мягкий, как котенок, нежный и беззащитный, закряхтел, прижимаясь к матери, снова замяукал. Света глядела на него, смаргивая слезы: он казался ей самым прекрасным, самым совершенным существом в мире, несмотря на просвечивающие везде, включая голову, вены, тонкую кожу, красное сморщенное лицо и тельце, покрытое белесой слизью.