Ирина Костина – Кавалергардский вальс. Книга первая (страница 4)
– Она божественно хороша! Просто чудо, как хороша, – восклицала императрица Екатерина, созерцая присевших в поклоне сестёр Баденских. – Мне кажется, выбор здесь очевиден.
Чопорный Платон Зубов тоже мысленно отдавал предпочтение старшей, златокудрой красавице с синим взглядом испуганной птицы. Молодой любовник шестидесятитрехлетней Екатерины бесстыдно и похотливо ощупывал взглядом Лизхен, угадывая под платьем тонкую талию и соблазнительную небольшую грудь.
Лиз поймала этот взгляд и почувствовала дрожь в коленках. Ища спасения, она взглянула на великого князя Александра, который держался отстраненно и даже безучастно. И испугалась ещё больше: неужели она ему не понравилась?! Он единственный в этом зале был для неё олицетворением надежды и защиты. Он, такой красивый, спокойный, задумчивый. Почему он на неё не смотрит?
– Старшая, пожалуй, могла бы сгодиться на кое-что, – шепотом на немецком языке проговорила Мария Фёдоровна на ухо супругу Павлу.
Но Лизхен отлично расслышала это замечание. Вся церемония вдруг представилась ей позорным действием. Так кухарка разглядывает куски мяса в лавке. Так, должно быть, персидские купцы выбирали наложниц на рынке рабов в древнем Константинополе.
Лиз нащупала руку сестры и вцепилась в неё, как в спасательный круг. Дороти в ответ тоже стиснула её руку во влажной от страха ладошке.
Наконец, унизительный спектакль закончился. Выбор был однозначным в пользу старшей сестры. Екатерина Алексеевна властным жестом приказала всем удалиться и дать возможность остаться наедине Александру и Лизхен; всё-таки слово жениха, которое ещё не прозвучало, должно было стать решающим.
Уходя, императрица, остановилась у дверей и умилённо произнесла:
– Вы только посмотрите на них! Это же Амур и Психея!! Они чудно подходят друг другу!
Оставшись наедине в огромном зале, оба поначалу испытывали неловкость.
– Как Вы доехали? – наконец, спросил Александр по-немецки, и Лиз впервые услышала его голос – спокойный, бархатный и доверительный.
– Благодарю, весьма благополучно.
– Вы проделали такой длинный путь. И, должно быть, очень устали. А Вам до сих пор никто не предложил присесть. Прошу Вас, – и он жестом указал на гобеленовую кушетку.
Лизхен была тронута его заботой, послушно присела. Он опустился рядом:
– Какое впечатление произвела на Вас Россия во время пути?
– Ваша страна огромна, – призналась Лизхен. – И она прекрасна. Мне кажется, о России достойнее всех могут говорить только поэты, потому что она по праву заслуживает высокопарных слов.
Было очевидно, что Александру понравился её ответ:
– Было ли что-то, что привлекло лично Ваше внимание?
– О, да. Я была приятно поражена добротой людей, тех, что мы встречали на пути. Женщины кормили нас пирогами, мужчины указывали лучшую дорогу, дети дарили нам с Дороти цветы. Они все выглядели очень счастливыми. И я подумала о Вашей бабушке, императрице Екатерине Алексеевне.
– Почему? – заинтересовано спросил Александр.
– Видите ли, мой отец всегда говорит: «Благополучие политики управления страной определяется положением крестьянина этой страны».
В глазах цесаревича вспыхнуло уважение к этой хрупкой немецкой девочке, и он почтительно взял её руку, осторожно приложился к ней губами.
Во время их беседы Лизхен начало казаться, что они с Александром уже давно знают друг друга и похожи на супружескую пару, которая присела вечером у камина за душевным семейным разговором.
На прощание он снова поцеловал её руку, чуть дольше задержав её в своей ладони.
Лизхен ворвалась в отведенную для них с сестрой комнату, закрыла за спиной двери и откинулась на них, тяжело дыша.
– Что? Лиз! Ну? Говори же! – Дороти запрыгала перед ней.
– Он…, – выпалила, задыхаясь от впечатлений Лиз, – Он…
– Ну?
– Он ве-ли-ко-леп-ный! – выдохнула, наконец, она, и закрыла руками лицо.
Дороти взвизгнула и прыгнула на сестру, душа её в объятьях.
– Ах, Дороти, я так рада! – размазывая слезы по лицу, призналась Лизхен, – Александр так галантен, так добр, так заботлив! Я уверена, что мы будем с ним счастливы! Мне так повезло. Бог мой, благодарю тебя, я такая счастливая!!
Маленькая девочка Лизхен, захлебываясь слезами радости, даже не предполагала в тот момент, что ни эта огромная чужая страна, ни великолепный Александр, на самом деле никогда не принесут ей того счастья, за которое она так преждевременно благодарила своего лютеранского Бога.
– Матушка, я не хочу в Петербург! – заявила Варя.
Анна Даниловна была занята тем, что просматривала почту, и не придала значения заявлению дочери.
– Не говори глупости, – произнесла она, поглощённая распечатыванием письма от княгини Шаховской в предвкушении свежих сплетен столичной жизни.
– Мама! – Варя в гневе притопнула ножкой, – Вы меня не слышите!
– Как можно тебя не слышать, когда ты кричишь, будто рыночная торговка, – поморщилась Анна Даниловна, – Прекрати немедленно.
– Нет, не прекращу!
– Что случилось?
– Я не хочу ехать в Петербург, – повторила Варя громко.
Репнина посмотрела на неё, как на маленького капризного ребёнка и усмехнулась:
– Что за чушь?
– Это не чушь! – настаивала дочь, – Я не хочу! И я не поеду!
– Ну, полно, – Анна Даниловна отмахнулась от неё, как от назойливой мухи, – Это просто твой очередной каприз. Мне надоело его слушать.
– Это не каприз!!
– Варя, не глупи, все хотят жить в Петербурге.
– Нет, не все! – продолжала спорить дочь, – Я хочу жить в Дубровицах. Мне здесь нравится. И мне не нужен нисколечко Ваш Петербург!
Анна Даниловна отложила письмо и придала лицу участливое выражение:
– Глупенькая моя девочка, – ласково проворковала она, – Что ты знаешь о Петербурге? Видела бы ты, какой у меня там красивый дом – нечета этому поместью. Я уже написала управляющему, чтобы он подготовил для тебя комнаты. Представь только – у тебя будет пять комнат, не то, что здесь, какая-то крохотная спаленка! Я поведу тебя по модным салонам и магазинам. Мы накупим тебе уйму платьев, настоящих из Парижа! А вечерами ты будешь ездить на балы! Ах, Варя, ты даже не представляешь, какие роскошные в Петербурге балы! А как галантны столичные кавалеры. Я займусь поисками для тебя жениха. Поверь, у меня большие связи. И все самые лучшие женихи Петербурга будут у твоих ног.
– Постойте! – нетерпеливо перебила её Варя. – Всё это хотите
– Варя! – выдохнула в ужасе Анна Даниловна, – Что ты такое говоришь? Как ты выражаешься?!
Но Варька была беспощадна:
– Извините, я – не столичная барышня. Я – помещица Репнина! И выражаюсь так, как меня здесь воспитали, матушка, между прочим, с Вашего на то позволения!
И выбежала прочь из комнаты, поняв, что наговорила лишнего.
– Боже мой!…Боже мой, – стонала Анна Даниловна, судорожно обмахиваясь платком.
Нащупав на столике колокольчик, отчаянно зазвонила. Протасин-старший примчался на зов:
– Матушка, Анна Даниловна, что стряслось?
Она картинно уронила руку на вздымающуюся грудь и закатила глаза:
– Афанасий Кузьмич, голубчик,… воды.
Управляющий бросился к графину. Пока княгиня пила мелкими глотками, он распахнул окна в комнате: