Ирина Королькова – Жить с надеждой. Рассказы (страница 4)

Сахар, водку, чай, мыло, масло отпускали по талонам. Листы серой бумаги, разделённые на квадратики, были ценнее денег. Полученная по талонам водка – самая выгодная валюта. Средство платежа по сделкам, бартер, магарыч за работу.

Денег, бережливо накопленных Надей и Леонидом на покупку машины, хватило только на сапоги жене из-за жгучей инфляции. Приобрели «дачу», советскую фазенду –   участок в поле. Землю вокруг города нарезали под огороды в пять соток и передавали в организации для распределения. Необходимо было растить картошку, морковь, свёклу, потому что овощей в магазинах на всех не хватало. Выбили три земельных участка на семью, на каждого из детей записали по садовому наделу.

В противовес взрывающемуся рынку, Надежда взяла большую ссуду на работе, чтобы построиться на даче. Муж был недоволен, но домик поставили. С бригадой рассчитывались водкой, талонами, деньгами, продуктами. Всё принималось в счёт оплаты. Инфляция за год обесценила ссуду, которую погасили с одной зарплаты, повышаемой ежемесячно в геометрической прогрессии, что совсем не увеличивало её покупательскую способность.

Дед Володя хождение по магазинам, стояние в очередях, добывание продуктов и товаров первой необходимости превратил в личный марафон и бил на этом поприще рекорды. Но с возрастом стал сдавать, болел, жаловался, чем добавлял хлопот. В конце концов, разобидевшись на сноху, переехал жить к дочери в деревню, что было к лучшему для всех.

С Анатолием Надя долго держалась на расстоянии. Они были несвободны – в браке. У Толи ещё и любовница имелась – другая Надежда. И он оставил чужую Надежду ради своей…

Начались отношения, когда у неё случился рак. Именно случился, непредсказуемо и внезапно. Живя в деревне, вблизи от казахских степей Семипалатинского полигона день за днём она вдыхала вместе с тёплым, нагретым солнцем, пыльным ветром разъедающие пары радиации. Отрава осела в тело. Не заметила она признаки поганого рака. Началось кровотечение. Болезнь стала неизбежной частью её судьбы.

Пришли странные, хмурые дни. Угрюмый муж, серые стены больницы. Жалость к себе и детям словно усиливалась от шума в казённых коридорах. Невыносимо слышать крики санитарок, грохот их швабр и звон железных вёдер. Мысли наполнены мутью, как содержимое этих вёдер.

Как пламя светили и грели воспоминания о Толе. Его образ стал маяком на берегу, спасательным кругом, за который она цеплялась каждой клеткой израненного операциями тела, и будто укрывалась вся за милым именем. Они ещё не были любовниками, но чувство стало таким сильным, что казалось смыслом жизни, умноженным на взаимность.

Толя дни и ночи проводил в машине у стен больницы. Знал, что Надя не выйдет. Просто не может, слаба, но это не останавливало его. Понимание, что он нужен окрыляло его.

Видел, что к ней приходит муж с передачами.  Тянутся после школы в больницу её дети, ведомые будто компасом к матери, где бы она ни была. Нечёсаная девочка и сдержанный мальчик, словно кораблики в весенней проталине меняли курс от дороги домой на ручей, который увлекал их на путь в больницу.

Надежда пришла на выходные домой, и почему-то именно в те два дня ощущение безнадёжности поселилось в ней. Она взяла детей с собой в кровать, читала им и не удержалась под гнётом тоски сказать им о возможной смерти.

Толя же всё ждал и ждал, когда она выздоровеет, и она знала, что он ждёт, и выздоравливала.

Весенним, ясным днём её тридцати семилетнюю женщину, искромсанную операциями, с культёй матки после ампутации, лишённую яичников наконец-то выписали домой. Она шла, и на неё навалился стразу весь свет. Истошно чирикали птицы, солнце в лужах искрилось до боли в глазах. Шла своим городом, дышала им и не узнавала его. Вдоль тротуара раскинулись изумрудными ветвями ели. Взглянув на них, она дико, страстно хотела жить. Появившееся чувство было противоположным недавно испытанному горю умирания. Стыдно стало за уныние.

Сначала любовь была тайной. Когда Надежда просыпалась по утрам, то ещё, прежде чем открывала глаза, до видения тусклого рассвета летом или светящихся электричеством окон дома напротив зимой, она ощущала, медленно и всем своим существом, что есть хорошее. Чувство тёплое, мягкое, круглое, как шар наполняло её. В сознании всплывало имя – Толя и пронзала её радость. Вот оно, то самое – смысл пробуждения и сила двигаться изо дня в день.

Затем суетливые заботы поглощали её, заставляли крутиться с удвоенной энергией, чтобы всё успеть и, конечно, встретиться с ним.

Засыпая вечером, она пыталась вновь найти в себе, обрести то утреннее сияние, но это редко удавалось, будто усталость от будней всё смазывала в ничто, даже силу и нежность жившего в ней чувства. Повторяя его имя, концентрируясь мысленно на нём, она соскальзывала, окуналась в суету, заботы: о детях, готовке, уборке, муже, родне и всякой шелухе. В ней росла необъяснимая тревога, и, в конце концов, пульсирующими волнами накатывал сон.

И утром снова: «Что-то хорошее, у меня есть очень хорошее…» Имя Толя как озарение в конце мысленного монолога, выраженного не словами, а ощущением.

Забросила таблетки, начала обливаться по утрам холодной водой, ходить по траве босиком. Выздоровела окончательно. Эмоции и жажда жизни шарахнули со всей мочи, снесли потоком все барьеры личного «нельзя».

Закрутились отношения с Толей, с трясущимися руками, бессонными ночами, лживыми речами мужу и родне, поскольку любить себе разрешила, но обязательства не отпускали, прав на свободу не заявила. Боязно было менять стабильную жизнь на неизвестное счастье.

Толя ждал её каждый день под окнами многоэтажки. Видел, как Леонид уходил на работу по утрам. Когда страсть и ревность обуревали его, он стоял и вечером, и ночью. Это самоистязание вызывало у неё скрытый восторг. Мир становился ярким, окрашенным эмоцией мужчины. Знала, что стоит и надеется, что она выйдет хоть на минуту, придумает – в магазин «за хлебом». Она уволилась с работы, устроилась в фирму любовника и стала вести его бухгалтерию. Дни теперь полностью принадлежали им.

Страну будоражило начало рынка, торговля импортом. Куртки, магнитофоны, жвачка, шоколад, рисовая водка, всё продавалось и покупалось в киосках, павильонах. Толя занимался всем, что приносило прибыль. Закупал и перепродавал вагонами, от ниток до стройматериалов. Установил киоск в людном месте. Старался держать заработанное в товарах, поскольку инфляция быстро расправлялась с наличкой, обесценивая её. Толя одел свою и Надину семьи по моде – в кожаные куртки. В обоих домах были китайские магнитофоны, японские видеоплееры. Надя, Толина жена Наталья и сестра ходили в одинаковых шубах.

Бизнес расцвёл, деньги пачками складывали в пакеты, кейс. Благосостояние рвануло мгновенно. Скачок произошёл в одну ночь. Стоимость вагона случайно купленных шерстяных ниток при дефолте увеличилась в десятки раз, что позволило сохранить и умножить капитал. Толя разбогател в августе 1998 года, в отличие от многих обнищавших в те дни.

Его фирма доросла до уровня солидного кредитования в банках. Наладили контакты с сотрудниками. Совместные пикники и посиделки в ресторанах помогли приобрести новых удобных друзей. Полученная в долг наличка мгновенно вкладывалась в товары, которые продавались с наценкой. Деньги крутились и возвращались в банк, обесцененные инфляцией, окупившиеся в несколько раз.

Надежда стала для Толи музой, опорой, компаньоном. Машина – их обитель. Кафе и рестораны превратились в места свиданий. Двадцать четыре часа в сутках у Нади были строго поделены. Домашние хлопоты, уход за мужем и детьми занимали утро, вечер. Короткий сон ночью. Всё остальное – ему. Когда Леонид уезжал в командировки, она полностью принадлежала любовнику, добровольно лишаясь личного времени и пространства.

Толя испортил отношения с женой, не скрывая чувств к другой. Плохо говорил с Натальей, сравнивая с Надей. Парочка познакомила родственников и детей между собой. Он возил её к матери как жену, она его к старшей сестре, заменившей ей мать. Установили негласное правило, что не будут делить детей и частенько развлекали всех четверых, задаривали деньгами, тряпками.

Знакомые судили их. Некоторые завидовали, с попрёком на достаток, шипели за спиной: «Чего он в ней нашёл?», «Потреплются и разойдутся». Но им было всё равно. Купленные дети и другие посвящённые жили вместе с ними во лжи, вдыхали отравляющие споры обмана.

Любовь же цвела и давала порой ядовитые плоды.  Они часто ругались. Толя не мог делить её с мужем, взрывался.  От Лёни меж тем не уводил, да и сам жил дома с женой, заботился, забивал холодильник продуктами. Поэтому все конфликты неизбежно заканчивались предложением расстаться.

Вымотанная двойной жизнью, обидами, ревностью, Надежда чувствовала себя неимоверно уставшей и в очередной раз предложила расстаться.

– Толя, я серьёзно, давай всё прекратим. Я не могу больше.

Он побледнел, руки затряслись. Разговор был в машине у дома Нади. Анатолий выскочил из неё, оставив дверь открытой. Он бежал к подъезду с мыслью: «Я поговорю с Леонидом. Всё разрешится, закончится».

Разговор не состоялся, Толя передумал.

Они расставались, и он вновь в скором времени стоял под её окнами с охапками цветов. Она сдавалась под напором страсти, и всё начиналось заново.