Ирина Кленская – Прогулки по музеям с Ириной Кленской: Семь вечеров в Третьяковской галерее (страница 1)
Ирина Семёновна Кленская
Прогулки по музеям с Ириной Кленской: Семь вечеров в Третьяковской галерее
© Кленская И. С., 2024
© ООО «ИМ МЕДИА», 2024
Мы не будем спешить. Шедевры не терпят суеты. Забавное чудесное приключение – странствовать во времени, прислушиваться к шёпоту столетий…
Отправимся в путь. Будем исполнять все свои желания.
Иногда нам захочется помечтать, оказаться в мире грёз, пленительных сказок… А может быть, загадки истории увлекут нас. Любопытно будет узнать причуды судьбы, и любви старинные туманы закружат нас в своём вихре.
Искусство – скорее покрывало, чем зеркало. Но что таится там, за завесой тайн и секретов времён? Не будем ни в чём себе отказывать, и смело повернём рычаг Времени.
Встречаемся в музее. Семь вечеров проведём вместе.
Семь – число таинственное. Оно появляется неслучайно и напоминает о тайных силах Судьбы. Семёрка – совершенный порядок, гармония. Она, эта цифра, приносит удачу, спокойствие, уверенность и напоминает о хрупких тайнах Вселенной.
Вечер первый.
Тончайшая дремота уже ведёт меня…
Тайны пугливы… Приближаться к ним надо осторожно, как к картинам Врубеля. Если подойдём поближе, вглядимся в оттенки его фантазий, нам покажется: мир совсем не то, что мы видим ясно. Всё, на самом деле, совсем не то, чем кажется…
«Вечером после репетиции я была поражена и даже несколько шокирована: изящный, хрупкий господин подбежал ко мне и, целуя руку, воскликнул: “Прелестный голос”!», – Надежда Забела, оперная дива, звезда Частной оперы Саввы Мамонтова, впервые увидела Михаила Врубеля.
«Не волнуйтесь, художник человек экспансивный, но вполне порядочный», – снисходительно улыбнулась подруга Надежды Ивановны.
«Голос Забелы – нежный, свирельный, лёгкий! И какой чудный облик… Возможно ли, один раз увидев это существо, не обольститься им на всю жизнь?!»
Эти широко расставленные глаза, пленительно улыбка, тонкое гибкое тело… Врубель очарован. Он сделал Надежде предложение через несколько дней: «Оставайтесь со мной на всю жизнь».
Она была смущена – много слышала о странном гении: пьёт, беспорядочно относится к деньгам, легкомысленно сорит ими, любит скачки, зарабатывает случайно, редко, на ночь всегда читает Гомера. Под подушкой у него лежит небольшой изящный томик великого поэта.
«За день, – признался Врубель, – устаёшь, наслушаешься всякой мерзости, а Гомер уводит в дали».
Говорили, что Врубель приходит в совершенное расстройство, когда манжеты его рубашки запачкаются или помнутся. Нервничает и, если нет под рукой свежей рубашки, немедленно покупает новую, а старую, рассердившую его, безжалостно выбрасывает.
Он был кокетлив: мог целый час причёсываться у зеркала. Никогда не брал взаймы. Настроение Врубеля – легко переменчивое, он мог молчать целыми днями. Если денег достаточно, любил пойти в дорогой ресторан, заказывал шампанское и угощал себя изысканным обедом.
Появлялся в обществе напряжённый, нервный, будто заряженный электричеством. Казалось, достаточно малейшего прикосновения, и тут же посыплются искры.
Соединить свою жизнь с таким человеком – безрассудство. Добрые подруги Надежды возмущались дерзостью художника.
Надежда Забела согласилась выйти замуж за Михаила Врубеля.
«Вот уже четвёртый день, как мы женаты, а мне кажется, что уже очень давно. Мы как-то удивительно сошлись, и мне кажется, что давно уже муж и жена. В Михаиле Александровиче я каждый день нахожу новые достоинства: во-первых, он необыкновенно добрый, кроткий, мне с ним легко и весело. Деньги я у него отбираю, так как он ими разбрасывается, пение и музыку он очень любит».
Все свои оперные партии Забела исполняла в костюмах, сделанных по эскизам Врубеля. Он сам одевал Надежду Ивановну, с чулка до головного убора: приходил в театр за два часа до начала спектакля и, как самая тщательная костюмерша, готовил актрису к выходу. Всегда смотрел на своё творение влюблёнными глазами.
Ему нравилось придумывать ей наряды: белые крахмальные рубашки с бриллиантовыми запонками, чёрные юбки и разные фигаро. В цветах Врубель особенно изощрялся – ему нравились редкие, причудливые сочетания.
Они были счастливы, неразлучны. Он её рисовал всё время.
Врубели сняли себе в Москве квартиру, обустроили её просто, элегантно. Квартиры снимали всегда со всеми возможными удобствами – обязательно с лифтом, ванной комнатой, а если в доме не было электричества, немедленно его проводили.
В 1900 году Врубель увлёкся оперой Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Образ Царевны-Лебедь тревожил его: странные видения, борьба золота и синевы, грозных туч и светлой воды…
Константин Коровин вспоминал: «Когда он писал на холсте или на бумаге, мне казалось, что это какой-то жонглёр показывает фокусы… оборванные линии, соединяясь постепенно одна с другой, давали чёткий образ его создания».
«Я вижу это перед собой, – говорил Врубель, – и рисую как бы с натуры. Я будто вызываю из какой-то глубины лица, взгляды, движения».
«Миша, тебе нравится Репин?» – спросил однажды Врубеля Коровин. «Что ты! Репин вплёл в русское искусство цветок лучшей правды, но я люблю другое, – Врубель мечтательно улыбался. – Если нет возвышенного – скучно!».
Царевна-Лебедь… Он с нежностью и восторгом рисовал любимое лицо своей жены. Картина готова… Но никакого сходства с Надеждой Ивановной нет. Кто же она, Царевна-Лебедь? Грёза, сон, мучение Врубеля?
Царевна напоминала лицом женщину, в которую когда-то давно был страстно влюблён Врубель. Эмилия Прахова, жена профессора Адриана Прахова, пригласившего молодого неизвестного голодного художника поработать в Киеве, написать фрески для Кирилловской церкви.
Эмилия – блестящая пианистка, ученица Листа, невероятно умна, смела, образованна, весьма экстравагантна. Однажды её чем-то раздосадовала гостья, жена скульптора Антокольского, так Эмилия вылила на неё ведро холодной воды.
Ей исполнилось тридцать семь лет, у неё было трое детей, но она вела себя дерзко и совершенно свободно. Взгляд её чудесных глаз, тёмно-васильковых, страстных, притягивал, пугал, мучил. Она играла чувствами Врубеля, смеялась над ним: то приближала к себе пылко, то холодно отталкивала. Врубель страдал мучительно, даже пытался покончить с собой.
Константин Коровин рассказывал… Как-то летним жарким днём они с Врубелем пошли купаться. «Что это у вас на груди белые большие полосы, как шрамы?» – поинтересовался Коровин. «Это шрамы, – ответил Врубель, – я резал себя. Я любил женщину, она меня не любила. Вернее, любила, но… не понимала. Я страдал, но, когда резал себя, страдания уменьшались».
Лебедь – символ вдохновения: можно взлететь, возвыситься, но и пасть в тьму.
Не та ли Дева-Обида плещет лебедиными крылами на синем море перед днём великих бедствий? И все дни и ночи налетает глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шёпотов, криков, слов на непонятном языке.
Мы не слышим, а гений – тот, кто сквозь ветер тайн расслышал эти вздохи, эти слова. Время – лишь лёгкий дым.
Врубель мечтал о Надежде, о своей жене, возлюбленной, писал её – светлую, лёгкую, нежную. А нарисовал другое лицо – казалось бы, давно забытое. Если вглядеться, даль ещё темнее: образ дочери той первой возлюбленной видим мы, дочери Елены – коварный, фантастический, чарующий, уводящий… в какие дали, в какие бездны?..
Блок любил эту картину, «Царевну-Лебедь», и боялся её – репродукция картины висела в кабинете поэта.
Одно видение всю жизнь преследовало Врубеля – странный зов мрачных сил манил, очаровывал, смущал. Каждое утро Врубель приходил на выставку «Мира искусства» и дописывал свою мучительную картину – «Демон поверженный». Лицо Демона становилось всё страшнее и страшнее.
«Я с ужасом видела каждую перемену, – вспоминала Екатерина Ге, супруга знаменитого мастера. – Были дни, что “Демон” был очень страшен, и потом опять появлялись в выражении лица Демона глубокая грусть и новая красота»…
Врубель радовался: теперь Демон не повержен, теперь он может лететь.
Существует предание: Демона нельзя рисовать, актёрам нельзя изображать его на сцене – жестокое наказание ожидает рискнувших.
Врубель рискнул: Демона не понимают, он – душа, которая ищет примирения страстей, и он не находит выхода, не справляется со своими сомнениями.
Первый Демон у Врубеля появился в молодости в Киеве. В дождливый мрачный день Врубель впервые увидел Его…
«Я пришел навестить Михаила, – вспоминал отец художника. – Любовный скандал унизил его, он был совершенно без сил, в отчаянии рисовал Демона с глазами женщины, мучившей его. Демон этот показался мне злою, чувственною, отталкивающею… пожилой женщиной».
«Это было лицо Эмилии Праховой. Я сразу узнал её», – говорил друг Врубеля, художник Константин Коровин.
Врубель хотел сжечь холст, сжечь Демона, но не смог.
Прошло десять лет. Демон не появился в снах. Врубель счастлив, спокоен, женат, любим, родился чудесный долгожданный сын.
«Как-то ночью я услышал тот голос…», – Врубель испугался… Начал рисовать нового Демона: «Он – не злой дух, он – страдающий, скорбный, но Дух властный и величавый».
Страшные испытания обрушились на Врубеля: умирает сын, наступает глубочайшая депрессия, изматывают страшные сны, видения. Он слепнет, но продолжает рисовать. Кажется, что Князь мира сам позирует ему.