Ирина Касаткина – Свет далекой звезды (страница 70)

— Ножи надо поточить.

— Да я уже их точила-точила. Не помогает. Давай электромясорубку купим. Нажал на кнопку, чик-чирик и фарш уже готов.

— Ты прямо, как Марина, стихами заговорила. Ладно, ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай, что стряслось. — Ольга налила себе и дочке супу, взяла ложку и приготовилась слушать.

— Меня Гена сегодня поцеловал, — опустив глаза и медленно краснея, выдавила из себя Лена. И даже сама удивилась, как трудно это произнести вслух при маме.

— Ты ему разрешила? — Ольга даже есть перестала. О Господи! Начинается. А она так надеялась, что все это оттянется хотя бы до поступления в институт. Напрасно надеялась. — Где это произошло?

— В парке. Я разрешила. Он мне в любви объяснился. Так внезапно. Я думала, он никогда не решится.

— И что?

— Ну и… он меня поцеловал.

— И как тебе… его поцелуй? Что ты почувствовала?

— Ты знаешь — я не поняла. Ну,… его губы на своих губах. Не очень приятно. А у тебя так было?

— Да, я до твоего папы раза два целовалась с однокурсниками. Нет, три. Или четыре?

— А может пять? — В голосе дочери звучала ирония. — Как это можно не помнить?

— Может и пять, — засмеялась Ольга. — знаешь, вечеринки всякие, выезды на природу. В общем, целовалась. И тоже впечатление, как у тебя, — чужие губы на своих губах. И все. Значит, настоящая любовь еще не пришла.

— А как бывает, когда настоящая? Как у тебя с папой было?

— О, тогда все совсем по-другому. У нас с папой было так. Мы только познакомились. Но я сразу влюбилась в него — с первого взгляда. Я даже вначале сопротивлялась этой любви, испугалась ее. Помню, он позвал меня поплавать, так я отказалась. Задрала нос и говорю: “Плывите сами, а я не хочу!” А так хотелось!

— Почему же отказалась? Если хотела.

— Я же говорю — так влюбилась, что страшно стало. Для меня весь мир с того мгновения, как я его увидела, стал другим. И я испугалась. Отказалась идти с ними в ресторан — с папой и дядей Отаром. Тетя Юля на меня за это даже рассердилась.

Помню, мне очень захотелось побыть одной. Я пошла на лоджию и попыталась читать. Но ничего не понимала, что читала. Я отбросила книгу, закрыла глаза и сразу увидела, мысленно, конечно, твоего папу. Как он смотрит на меня и улыбается.

И тогда я представила себе — только представила! — что он меня целует. Лена, я испытала настоящий шок. Меня пронзило такое чувство — я даже не знаю, как его назвать, — какой-то острой боли. Это было тако-ое потрясение! Сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Еле дыхание перевела.

Вот как это было. А ведь мы тогда только познакомились. Поэтому, когда влюбишься по-настоящему — это ни с чем не спутаешь.

— Мама, что мне делать? Как дальше вести себя с Геной?

— А что, он на чем-нибудь настаивает?

— Нет, что ты! Он смирный, как ягненок. Ты же знаешь — он умеет держать себя в руках.

— Ну, тогда, чего тебе беспокоиться? Будь с ним, как будто ничего не случилось. Как раньше. И больше доверяй своему сердцу. Не расчету, а сердцу. Но при этом все-таки голову не теряй — впереди выпускные и вступительные экзамены. Жалко будет, если медаль сорвется — ведь столько лет одни пятерки. Хотя это, конечно, не главное.

— А что главное?

— Главное, девочка, это любовь! Для нас, женщин любовь — самое главное, главнее ничего нет. Все остальное — экзамены, учеба, специальность — все это только ради любви, только для нее одной. Без любви все внешние атрибуты счастливой жизни — успех, карьера, достаток — не имеют никакого смысла. Без нее ты никогда не будешь счастлива. А я так этого хочу. Поэтому жди ее и не торопись. Чтобы не ошибиться.

Глава 48. ВРЕМЕНА ПЕРЕСТРОЙКИ

Ольга недаром беспокоилась о будущем дочери. Что ждет ее умницу, когда кругом такое творится? Ну, поступит она в институт, окончит, а что дальше? Кому теперь нужны толковые инженеры? Везде нужны только толковые торгаши. Но Лена начисто лишена коммерческой жилки, как и сама Ольга.

Программисты, конечно, тоже нужны. Но они зарабатывают такие гроши. Как, впрочем, и остальные бюджетники. Даже Ольге с ее профессорской зарплатой стало трудно сводить концы с концами, а что уж говорить о рядовых гражданах?

Отработав свои пять лет в должности заведующей кафедры, Ольга без сожаления свалила с себя этот груз на надежные плечи Миши Сенечкина, защитившего к тому времени докторскую диссертацию. Да и о чем было жалеть? Хлопот полон рот, ответственность огромная, а платят за заведование копейки. И она с головой погрузилась в учебную и научную работу.

Все бы ничего, но эти материальные проблемы! Они просто брали за горло. Неуклонно лезли в гору цены за коммунальные услуги, цены на одежду и обувь взлетели на заоблачную высоту. Непрерывно дорожали продукты. А оклады вузовских преподавателей стали позорно низкими. Теперь на них даже кандидат наук не смог бы прожить, не говоря уже о преподавателях без степени.

Как и большинство знакомых, Ольга с Леной приветствовали перестройку. Ольге смертельно надоели ханжество и ложь коммунистов. Она помнила, как еще в пионерском возрасте — а она всегда была примерной пионеркой — радовалась, что живет в такой замечательной стране − Советском Союзе. Воспитанная на "Хижине дяди Тома" Оля искренне жалела детей, прозябающих в странах капитала.

Первые сомнения закрались в ее душу, когда еще в студенческие годы ей удалось побывать по туристической путевке в Венгрии. Отцу выделили эту путевку по льготной цене, и он отправил дочь поглядеть на мир, совершенно не предвидя, какое смятение внесет в ее душу поездка в одну из беднейших стран социалистического лагеря.

По Олиным представлениям там уже был построен коммунизм. В магазинах свободно торговали товарами, которые на ее Родине можно было достать только из-под полы. На каждом углу стояли лотки с клубникой — и это в августе, когда у них клубника давно отошла. Бананы, виноград размером со сливу, огромные, как шары, персики и еще какие-то невиданные фрукты — никто в группе даже не знал их названия — в изобилии продавались на улицах.

Но окончательно добил Олю книжный магазин. Когда она обозрела его полки, у нее слезы навернулись на глаза. Здесь было все, о чем только могла мечтать душа советского человека, помешанного на книгах.

— Господи, ну почему у нас не могут все это напечатать в достаточном количестве? — думала Оля, хватая с полок все подряд: книги братьев Вайнеров, Голсуорси, Драйзера, Дюма, которые можно было купить только по подписке или великому блату. — Бумаги у нас, что ли мало? Или мозгов у издателей?

Она потратила на книги почти все свои форинты. С трудом дотащив до гостиницы тяжелые пачки, Оля разложила свои сокровища на столе и кровати и стала любоваться ими. Заглядывавшие в номер соотечественники, обозрев ее приобретения, молча крутили пальцем у виска и демонстрировали свои покупки — джинсы, кожаные куртки, замшевые пальто, обувь и прочее барахло. Что не помешало им позже растащить ее книги по номерам "на вечерок". С большим трудом уже перед отлетом Ольге удалось их собрать.

Однажды в одной из лавочек она увидела роскошное платье из марлевки — именно о таком она давно мечтала. Но оставшихся денег у нее хватало только на обратную дорогу. И потому она лишь вздохнула, покидая ту лавочку.

— Ну почему, почему мы не имеем всего этого? — с горечью думала Оля по дороге домой. — Ведь мы — страна победившего социализма. Мы выиграли войну, значит, мы должны лучше жить, чем побежденная Венгрия. У нас такие природные ресурсы, которые той же Венгрии и не снились. Боже мой, какая у них чистота и красота! Какие города, улицы, парки, велосипедные дорожки! Почему же у нас такая грязь и убожество?

Она вспомнила, как в Будапеште переходила по зебре широкий проспект. Стоило ей только приблизиться к переходу, как все автомобили по обе стороны зебры остановились, пропуская ее, и не тронулись с места, пока она не ступила на тротуар. А дома? Да она никогда бы не рискнула переходить проезжую часть, не пропустив все машины. Ведь сбили бы, невзирая ни на какую зебру. Может, все дело в воспитании?

— Не забывай, мы их всем снабжаем, — доказывал отец, когда по приезде дочь принялась доставать его своими вопросами. — А иначе они тут же переметнутся на Запад. И снова у наших границ, как в сорок первом, будут враждебные государства. Себе отказываем, лишь бы у них все было. И разве их города в войну так бомбили? Будапешт вообще не трогали.

— Но, папа, после войны уже столько лет прошло. Дрезден тоже весь разбомбили. И Берлин. А теперь они живут, как нам и не снилось. И почему они должны переметнутся к капиталистам, если наш советский строй самый лучший?

— Ты поговори, поговори мне! — свирепел отец. — Хочешь из института вылететь да за решетку загреметь за антисоветчину?

— Но у нас в группе все об этом спорят! Ты бы послушал, что другие люди говорят, — оправдывалась Оля.

— Другие пусть говорят что угодно, а ты помалкивай! Не забывай, кто твой отец! Черт меня дернул эту путевку покупать. Все, больше никаких заграниц! — И рассерженный отец хлопнул дверью. С тех пор Оля эти темы при нем не затрагивала.

Но ведь сравнивать и думать не запретишь. И позже она не раз размышляла над мучившими ее вопросами.

Однажды Ольга прочла в газете, как дочь видного московского чиновника, только что вернувшуюся с отцом из Америки, спросили, чего бы ей сейчас больше всего хотелось. И та ответила только одно слово: “Забыть.” Это было уже в эпоху Горбачева, когда стало можно говорить вслух то, о чем прежде даже думать опасались.