Ирина Измайлова – Крест короля (страница 65)
В твоем письме, матушка, ты выразила беспокойство о моем здоровье. Вот так новость! Когда же это оно у меня было плохим? Здоровьем я в тебя и молю Бога, чтоб ты и впредь подавала мне в том благой пример. Что до сломанной ноги, то я, по правде сказать, уж позабыл, которая была сломана. Это, само собой, шутка, однако нога действительно давным-давно не болит и даже не напоминает о переломе.
Беренгария! Что же ты так мало написала мне о мальчике? Я хочу о нем знать все: каковы у него глаза, волосы, что любит он есть и часто ли плачет. (Матушка говорит, что до двух лет я был плаксой! И не хотелось бы верить, да она не мастерица привирать.)
Знаю, что сильнее всего вас волнует, когда же мы увидимся. Надеюсь, ждать уже куда меньше, чем мы ждали до сих пор. А большего пока сказать не могу.
И последнее. Мама! Передай разлюбезному братцу Иоанну, что мое терпение истощилось! Если еще хотя бы раз он посмеет до моего возвращения устроить смуту в какой-либо из частей королевства, если не выполнит хотя бы одного твоего приказа или будет вновь распускать гнусные слухи (не важно — о мнимой ли гибели короля, или о чем-то ином, подрывающем спокойствие в народе), то клянусь моим мечом — я вскоре заставлю его пожалеть обо всех прежних выходках сразу! Не буду грозить ему смертью, потому что он — твой сын, в нас течет одна кровь. Я не убью его. Но он потеряет все и не будет прощен, если только теперь же не образумится.
Это все. Надеюсь, что Господь пошлет нам скорую встречу и молюсь о ней, потому что знайте: скучаю не менее вашего. Хотя женщины обычно не верят мужчинам, когда те признаются в своей тоске по ним и по дому. Вы все уверены, что нам по душе лишь походное седло. А я так мечтаю взять на колени сына и долго-долго играть с ним, слушая его лепет, не думая ни о каких битвах, ни о каких победах!
Сердце мое с вами, как и всегда, любимые мои!
Обнимаю и молюсь за вас.
Король отложил перо, долго искал глазами песочницу, а найдя, щедро и густо присыпал написанное.
На самом деле ему хотелось написать много больше. Но нельзя. Нельзя доверить бумаге замыслов, от исполнения которых сейчас так много зависит.
В очаге медленно разгорались, треща и слегка дымясь, влажные ольховые дрова. Комнату наполнял их сочный запах, но тепла они давали покуда мало, и у Ричарда явилось желание взять с постели свой плащ.
«Ого! Я становлюсь неженкой! — с досадой подумал он. — Вот они — пять месяцев относительного покоя, стоит только привыкнуть! А ведь на самом деле здесь совсем не холодно».
Но озноб тотчас проник ему под рубашку и мурашками пробежал по спине. Ричард невольно поежился, стряхивая с письма просохший песок.
И тотчас чьи-то ласковые руки осторожно набросили на его плечи нечто мягкое и теплое. Пушистый мех приятно защекотал шею.
— Спасибо, Блондель! — проговорил король, не сомневаясь, что в комнату никто не мог войти без стука, кроме его верного друга, и что одному только Блонделю могло прийти в голову принести подбитый мехом плащ, дабы Ричарду было поуютнее в непротопленной комнате. Да и набраться дерзости не подать плащ, а просто так вот накинуть его на короля мог, пожалуй, тоже лишь рыцарь-трубадур.
— Блондель еще видит десятый сон! Вообще чуть не весь замок спит, будто на всех так подействовало приближение зимы. А ты по-прежнему встаешь рано!
Голос, произнесший эти слова, заставил Ричарда взлететь из кресла, в душе изумляясь собственной тупости: только одни руки на свете могли коснуться его с такой нежностью, а он не понял! Однако как это может быть?!
— О, Господи! Мама! Но как ты сюда?..
Элеонора Аквитанская расхохоталась. И тут же, залившись слезами, которых, против обыкновения, даже не пыталась сдержать, кинулась на грудь сыну:
— Глупый мальчик! Больше двух лет не видеть тебя, не слышать твоего голоса... И что же — я могла ждать дольше? Прости, я прочитала твое письмо, когда стояла у тебя за спиной. А ты и не услышал, как я вошла.
— Я не слышал даже, как опускали мост и как ты по нему проехала. Оглох я, что ли?
Ричард крепко прижал к себе королеву, потом слегка отстранил и всмотрелся в ее лицо. Нет, вроде бы не постарела. Те же удивительные изумрудные глаза, украшенные тонкой сеткой морщинок, те же твердо сложенные, по-прежнему сочные губы, тот же бронзовый венец волос, сколотых черепаховыми гребнями. Только тончайшая розовая каемочка вокруг глаз выдает и бессонные ночи, и тайные слезы, которых она за это время пролила бог весть сколько.
— Все просто, дорогой мой. Я приехала еще вчера вечером. И встретилась с охотниками, которые поздно возвращались в замок. Сир Эдгар первым меня узнал да так заорал от радости, что у меня конь вскинулся на дыбы. Хорошо, что я не разучилась держаться в седле. Когда прибыли сюда, мне сказали, что ты уже лег. Наверное — с досады, коль скоро не отправился со всеми на охоту.
— Ну да! — Ричард тоже рассмеялся и поцеловал Элеонору. — Я и не мог поехать. Во-первых, матушка, я здесь в плену — разве ты забыла? А во-вторых, все мои друзья считают, что покидать цитадель для меня опасно, и они трупами лягут на дороге, вздумай я сделать такую попытку. Но скоро это должно закончиться: декабрь не за горами.
— Знаю, — нахмурилась королева. — Знаю про декабрь. Мне уже рассказали. Да я и сама догадывалась. Оттого и приехала: наверное, вам не помешает еще одна неглупая голова. Так, сын?
Он кивнул и снова, на этот раз еще крепче, прижал ее к себе. Вот уже три месяца Ричард Львиное Сердце снова жил в австрийском замке Дюренштейн. Только теперь его плен больше походил на пребывание в гостях, хотя гостеприимный хозяин, недавний враг короля Леопольд Австрийский, больше всего на свете мечтал, чтобы венценосный гость поскорее убрался восвояси.
За сокровища королевы Элеоноры, привезенные из Англии Седриком Сеймуром, и за то, что удалось собрать друзьям Ричарда, купцы Вормса выложили шестьдесят две тысячи серебряных марок, уверив, что платят самую высокую цену. Очевидно, они не лгали: жители прекрасного города искренне полюбили английского короля.
Чтобы уплатить выкуп императору Генриху, оставалось найти еще тридцать восемь тысяч, и рыцари не сомневались, что добудут эти деньги. А Ричард клялся после своего освобождения достать и пятьдесят тысяч для Леопольда — хотя тот, кажется, уже готов был уплатить сам, чтобы только отпустить своего пленника и забыть о его пребывании в Дюренштейне.
Однако думать сейчас приходилось не только о выкупе.
В то утро, когда Элеонора Аквитанская так неожиданно появилась в комнате сына, остальные обитатели Дюренштейна поднялись с постелей и впрямь очень поздно. Вчера охота оказалась удачной, добыча — богатой, а морозный воздух, бурная скачка и выпитое напоследок хорошее вино пробудили у всех аппетит. Поэтому ужин затянулся.
Ричард и его мать не стали завтракать вдвоем. Они отправились на прогулку по крепостным стенам (Элеоноре непременно хотелось увидеть то место, откуда ее сын полгода назад упал и сломал ногу), а за стол уселись уже далеко за полдень, когда поднялись из постели рыцари и сам хозяин замка.
После всех приветствий и восторгов, прозвучавших в адрес английской королевы, она попросила собравшихся немного утихнуть и сообщила то, о чем успела уже рассказать сыну: ей удалось, посетив нескольких преданных королю английских и французских рыцарей, графов и баронов, собрать денег и драгоценностей.
— Мне сложно самой все это подсчитать, — закончила Элеонора, — однако по моей просьбе предварительный подсчет сделал один лондонский ювелир. Он оценивает собранное в двадцать пять тысяч серебряных марок. Значит, теперь остается добыть еще тринадцать. Сумма не маленькая, но уже и не такая великая.
— Сдается мне, настала пора потрясти моих обнаглевших баронов! — вдруг изрек герцог Леопольд, дотоле молчаливо тянувший вино. — Кто и сколько должен мне дани, я сам уж и не вспомню, но надеюсь, что подскажет управляющий замка. А если сюда еще прибавить одолженные и не возвращенные мечи, кольчуги, коней, сбрую — получится очень даже немало. Завтра же прихвачу хороший отряд рыцарей и воинов и наведаюсь к любезным вассалам. То-то радости будет! Они, верно, решили, что я тут последнюю память пропил и все долги их позабыл. Так пускай теперь почешут задницы! То есть... я не хотел обидеть дам. Словом, пускай потрясут свою мошну и рассчитаются, как положено добрым христианам. А не то я, как добрый сарацин, пройдусь по их угодьям, загляну в конюшни и навещу пастбища. Со времен моего деда герцога Вильгельма они такого не видывали! Думаю, тринадцать тысяч я как раз и натрясу. А при удачном раскладе выйдет, даст Бог, и поболее — еще и мне самому кое-что достанется. К декабрю успею. Ведь нужно именно к декабрю?
— Спасибо, Леопольд! — только и сказал Ричард Львиное Сердце. — Честное слово, я начинаю жалеть, что мне, скорее всего, недолго остается пребывать у вас в плену.
— Вежливости ради скажу: хоть от вас и одна морока, ваше величество, но в последнее время вы тоже начинаете мне нравиться! — отозвался герцог. — Похоже, там, в Палестине, я чего-то в вас не заметил. Еще год назад удавил бы вас своими руками, а теперь думаю, что буду без вас скучать.
— Так исправь положение, Лео! — встрял неугомонный шут Клюгхен, успевший стать любимцем для Ричарда и всех его друзей. — Пускай теперь король Англии возьмет тебя в плен, и ты годика два посидишь у него в одном из замков. Вот и будете дальше привыкать друг к другу. А потом кто-нибудь за тебя тоже соберет выкуп. А можно и не собирать: вдруг тебе понравится быть в плену? Герцогом можешь, к примеру, меня оставить. Хлопотно и противно, но я справлюсь, наверное!