Ирина Измайлова – Крест короля (страница 49)

— Это Парсифаль, хранитель Святого Грааля. — по голосу Генриха было слышно, что он предпочел бы не говорить об этом человеке, да приходится. — Но дело и не в нем.

— Парсифаль? Вот как?

Зловещее имя колдуна, о котором рассказывали столько страшных историй, окончательно открыло Ричарду всю опасность его положения. Элеонора, хорошо знавшая тамплиеров, говорила, что все они — кроткие ягнята и добрые христиане по сравнению с членами отделившегося от них таинственного братства, которое приписало себе обладание мистическим Граалем. И если император (о котором поговаривали, что он — тайный тамплиер) связался именно с этими «братьями», то от него можно ожидать чего угодно. «Как бы и в самом деле не остаться без исповеди и причастия! — не без содрогания подумал король. И тут же утешил себя: — Но если так, то это — бой. Да еще с таким противником, гибель от лап которого сразу отправляет христианина в рай. Главное — их не бояться!»

Но он испугался и, как ни стыдился этого, с отвращением думал, какие мерзости ему, возможно, предстоит увидеть, прежде чем с ним будет покончено.

— Кажется, имя нашего магистра отбило у тебя охоту шутить, герой? — с ухмылкой спросил один из тамплиеров.

Ричард тотчас узнал его. Это был громадный и мощный детина лет тридцати, с неохватными плечами и шеей куда шире головы. При этом он обладал длинными руками и довольно гибким торсом, так что в бою казался иногда легче и проворнее двадцатилетних воинов. Звали его, это Ричард запомнил, Гансйорк Бык. Последнее, конечно, было прозвищем рыцаря, пришедшего два года назад к стенам осажденной Птолемиады вместе с Леопольдом Австрийским, но затем очень быстро оказавшегося в стане тамплиеров.

Когда город был сдан и на основании заключенного с эмирами договора мусульманские жители в большинстве были отпущены победителями (за исключением тех заложников, число которых было оговорено), некоторым из рыцарей и воинов взбрело в голову обобрать тех, кто поспешно уносил свое добро из Птолемиады. Этот самый Гансйорк с приятелями, среди которых было трое франков, двое германцев, два шотландца и два англичанина, захватили нескольких торговцев. И, хохоча во все горло, стали раздевать их, потроша пояса и шальвары, в которые бедняги понасовали свертков с монетами и побрякушками. Оголяли и мужчин, и женщин, на глазах друг у друга. Те только кричали, не в силах сопротивляться банде пьяных головорезов.

Их вопли были, однако, услышаны, и из разбитого поблизости лагеря прискакали караульные, среди которых, на беду мародеров, оказался старый Седрик Сеймур. Увидав всю картину, он даже не стал ничего спрашивать... Из девятерых бегством спаслись трое — Гансйорк и оба англичанина. Однако стража их перехватила, и Ричард, едва ему обо всем доложили, приказал тут же повесить всех троих. Вождю крестоносцев не осмелились перечить, однако когда очередь дошла до немца, явился предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа и обратился к королю с просьбой отпустить Быка восвояси.

— Если я повесил своих подданных, то отчего же не стану вешать подданного герцога Леопольда или вашего, кто он там? — гневно спросил Львиное Сердце.

— Но вы повесили простых воинов, а он — рыцарь, — напомнил Рафлуа. — К тому же он рыцарь Храма, и все наши братья готовы поклясться честью, что он никогда более не опозорит креста на своем плаще. А я от себя готов внести за него богатый выкуп. Если нужно, то заплачу и тем купцам из города, что пострадали от той пьяной выходки.

— Их уже след простыл, — возразил английский король. — А я ни за что не простил бы человека, позволившего себе так унизить христиан перед сарацинами, если бы вы, мессир Рафлуа, не ручались за него честью ордена.

На самом деле Ричардом двигало совсем не уважение к ордену, который был ему враждебен и уже не раз пытался нарушить планы короля. Просто не хотелось лишний раз затевать ссору в лагере, где и без того страсти были накалены. Он отпустил Гансйорка, посоветовав ему никогда больше не попадаться на его пути.

Теперь Ричард встретил этого человека во второй раз.

— Вижу, цепи поохладили твою отвагу! — проговорил тамплиер, разевая в улыбке рот, в котором не хватало двух передних зубов. — Значит, все зависит от того, кто у кого оказался в руках. Э-эх, хотелось бы мне самому поглядеть, что у тебя там в груди! А ну как окажется, что сердчишко-то не львиное, а козлячье?

— Не окажется! — спокойно ответил Ричард, которому насмешка врага сразу вернула всю твердость. — А ты никогда не посмеешь подойти ко льву и на сотню шагов и не сможешь увидеть, какое у него сердце. Тебе дай Бог решиться козла зарезать — а то ведь и козлиного сердца не увидишь!

Широкоскулое лицо рыцаря налилось краской, и он выдохнул в бешенстве:

— Будешь подыхать, скотина, не проси, чтоб я тебя прикончил. Ноги себе лизать заставлю, английский ублюдок!

— В самом деле? А еще чего ты хочешь? А?!

Ричард видел: оба рыцаря, державшие под уздцы его коня, следят за перепалкой, совершенно потеряв бдительность. Он повернулся в седле и с разворота ударил локтем в лицо одного из стражей, а затем, стремительным движением вырвал поводья у другого. Шпор на короле не было, да не было и сапог — когда опухоль на ноге спала, он смог натянуть старый кожаный чулок, ранее разрезанный лекарем и болтавшийся теперь как тряпка. Впрочем, второй был не в лучшем состоянии. Но Ричард и без шпор так стукнул коня пятками, что тот вихрем помчался вперед.

Генрих Шестой ахнул и дернул своего дестриера[61] назад, заставив шарахнуться за спины тамплиеров. Остальные его спутники, равно как и воины, сопровождавшие пленника, ничего не успели предпринять. Ричард вихрем подлетел к оторопевшему от неожиданности Гансйорку, за полкорпуса от него осадил коня и со всего маха впечатал правый кулак в широкое лицо рыцаря храма Соломонова.

Тот нелепо взмахнул руками и вылетел из седла, перевернувшись так, что в воздухе мелькнули ноги в кольчужных чулках со шпорами. Затем раздался грохот, вызванный соприкосновением шлема-«шляпы» с землей, и здоровенный рыцарь растянулся лицом вниз среди синего моря колокольчиков.

Больше ничего нельзя было сделать. Львиное Сердце понимал, что ускакать, воспользовавшись замешательством своих тюремщиков, не сможет. Окажись поблизости лес, можно было бы попытаться. Но они так и так успеют убить под ним коня — у пятерых Ричард заметил заряженные арбалеты. Пленник им явно пока нужен живой, значит, рассчитывать на смерть в бою тоже не приходится. Да и какой тут бой? Без оружия, без доспехов, в ручных кандалах... Нет, бегство невозможно. Однако какой трус Генрих! И это сын Фридриха Барбароссы, который не боялся никого, кроме Бога!

Ричард опустил поводья, и конь под ним стал смирно. Уже через несколько мгновений вокруг выстроились всадники, направив на пленника кто арбалет, кто острие обнаженного меча. Генрих, позеленевший от злости, тоже подъехал ближе и прохрипел:

— Знаете, ваше величество... Если бы только я... если бы вы...

— Не забывайте, что его нельзя убивать, мой император! — воскликнул из-за спин воинов Парсифаль. — И прикажите последить за этим детиной: он приходит в себя.

Гансйорк в это время приподнял над примятыми стеблями физиономию, измазанную кровью и облепленную голубыми лепестками. Вид был настолько дикий и нелепый, что находившиеся возле незадачливого тамплиера воины не удержались — покатились со смеху.

Рыцарь рукой в кожаной перчатке размазал по лицу кровь и цветочки, затем привстал на колени, будто проверяя, целы ли у него кости. Кости, судя по всему, были целы. Через несколько мгновений Гансйорк вскочил и с ревом бросился к сгрудившимся вокруг пленника воинам.

— Пустите! Пу-у-усти-те, вам говорят, чтоб мне всю жизнь не жрать мяса, а живьем глотать лягушек!!! Дайте мне этого мерзавца-а-а!

— Остынь, Ганс! — костлявые пальцы Парсифаля стиснули плечо громилы с такой неожиданной силой, что тот скривился. — Остынь, я тебе сказал. Ты забываешь о наших обетах.

Гансйорк резко обернулся к магистру. Его лицо выражало в этот момент настоящее безумие.

— Я помню об обетах! Я не зарежу этого английского негодяя, хотя ужасно этого хочу. Просто поврежу как следует его наглую рожу да, может, руки вывихну, чтоб меньше ими махал.

— Ты его пальцем не тронешь, ясно? — приказал магистр. — Сам виноват, что получил оплеуху — для чего было болтать? А наболтал ты много лишнего. Оч-чень много, и об этом я поговорю с тобой отдельно.

Последние две фразы Парсифаль произнес совсем тихо — так, чтобы мог слышать только Гансйорк. И тот, от этих ли слов, или от колючего взгляда колдуна, вдруг сник, попятился и медленно отошел назад, пробормотав только:

— Ладно! Только бы увидеть, как он сдохнет!

Пришел в себя и император. Все еще бледный, с нижней губой, дрожащей от гнева, а еще больше — от пережитого страха, он отдал несколько распоряжений и, отъехав, долго говорил о чем-то с Парсифалем.

Выполняя его приказ, охранники связали спереди руки короля, и без того скованные цепью, и прикрутили их к седлу. Ричард не сопротивлялся. Его потешала эта лихорадочная возня трех десятков человек вокруг безоружного пленника. И более всего забавляло воспоминание об ужасе, исказившем лицо германского императора, когда конь короля несся прямо на него. Привычный, почти мистический трепет, который внушал всем на поле боя Ричард Львиное Сердце, жил не только в душах сарацин...