Ирина Измайлова – Крест короля (страница 34)
Во второй раз герцогиня увидела его спустя почти восемь лет. У них с мужем уже росли две дочери, герцогство процветало, супруги жили в довольстве. Эльза знала, что время от времени (правда, нечасто) Лоэнгрин навещает отца, но он так и не говорил жене, куда именно к нему ездит. Он и вообще только после свадьбы признался Эльзе, что состоит в ордене тамплиеров, и что его отец — очень важный человек в братстве. Уже потом она от кого-то услыхала, кто такой Парсифаль и какая слава о нем идет.
Тогда, во второй раз, магистр приехал в Брабант накануне Третьего крестового похода. Лоэнгрин (над которым окрестные рыцари потихоньку подшучивали, называя белокурой девицей, избегающей настоящих сражений) собирался отправиться в этот поход вместе с армией Фридриха Барбароссы. Не то чтобы ему этого хотелось, но насмешки стали слишком задевать благородного герцога. Особенно задевала одна: «И как же он мог победить в поединке самого рыцаря Тельрамунда, если и оружие-то в руки не берет? Папаша наколдовал, не иначе!»
Навестив тогда сына, Парсифаль долго о чем-то говорил с ним. Ставни на окнах были раскрыты, и Эльзе сверху было слышно, как громко и сердито звучал необычный голос свекра. Магистр не остался на ночлег и в тот же день исчез.
В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.
И вот снова этот человек — в их замке. В замке ее отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в ее родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась — ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было все равно. Да и после венчания признание мужа ее не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже — когда она впервые увидала Парсифаля.
Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нем, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком — на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой черный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперед и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зеленого сукна и длинный черный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.
— А вот и Эльза! — преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. — Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним — один из друзей ордена.
Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом — не тамплиер, но имеет к ним какое-то особое отношение — ведь, не будучи посвященным, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как-то связанным, никто не имел права.
Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своем месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился — то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых — острее меча.
— Здравствуй, Эльза! — произнес Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. — Ты стала еще красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живется спокойно. А я приехал навестить сына.
Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» — как будто ни ее, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свекра, больше ни о чем она не думала.
— Ты куда-то собралась? — спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.
Она даже вздрогнула от неожиданности:
— Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.
— Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.
Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, — словно боялся сказать что-то не то. И эти слова, произнесенные деланно-шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоуменное презрение. И впервые осмелилась твердо возразить:
— Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый. Я даже приказала оседлать коней для нас обоих.
Краем глаза Эльза заметила злобный взгляд Парсифаля, в этот раз устремленный на его сына. Лоэнгрин смешался и опустил голову.
— Да, я хотел было тоже послушать. Но видишь, обстоятельства изменились. Поезжай без меня. И надеюсь, к ужину ты вернешься.
Она почти выбежала во двор замка, не понимая, какое чувство в ней сильнее: прежний страх перед магистром или негодование из-за трусости мужа. И что же? Выходит, Парсифаль запрещает ему бывать в храме?! Но ведь тамплиеры везде заявляют, что они тоже — рыцари Креста!
— Лошади ждут, герцогиня! — доложил конюх Хельмут. — Ваши пажи уже в седлах. А где же герцог?
— Он не поедет! — не скрывая злости, отрезала Эльза. — Прикажи опустить мост.
— Слушаюсь. — Хельмут или не удивился, или очень хорошо скрыл свое удивление. — Деток, стало быть, вы тоже не берете?
— Дети с кормилицей будут на службе в здешней церкви. С ними нужно тоже отправить двух-трех пажей.
— Слушаюсь.
Старый конюх, хорошо зная привычки хозяйки, оседлал для дальней поездки ее любимого коня — серого в яблоках жеребца Либена. Либену было уже двенадцать лет, но он и не думал стареть — стройный, гладкий, удивительно спокойный, и в то же время необычайно резвый, — это был лучший конь в конюшнях замка. Некогда серого годовалого жеребенка подарили ей на шестнадцатилетие. Подарил рыцарь, который верно служил ее отцу и прославил его. И которому, как все тогда поговаривали, старый Готфрид Брабантский непременно отдаст в жены свою красавицу-дочь...
— Фридрих! — прошептала Эльза, обнимая шею ласково потянувшегося к ней коня и окуная лоб в пушистую белую гриву. — Фридрих Тельрамунд! Если бы ты сейчас был здесь! Как все было бы просто и спокойно!
Она сама испугалась этих невольно вырвавшихся слов. Никогда еще герцогиня так не думала. И никогда не вспоминала Фридриха. Или думала, что не вспоминает...
Либен смотрел на хозяйку большим черным глазом и терся горячей щекой о ее руку.
Эльза тряхнула головой, перевела дыхание. Затем повелительно кивнула пажам и вскочила в седло.
Парсифаль прислушался к удаляющемуся стуку копыт и снова устремил насмешливый взгляд на смущенно молчащего сына:
— Ну что же, Лоэнгрин? Я вижу, за десять лет ты очень даже свыкся с обликом доброго христианского правителя. Ты уже и на службы в храм ездишь!
Молодой герцог резко поднял голову.
— За все время раз пятнадцать и ездил, либо ходил в здешнюю церковь, — раздраженно произнес он. — А так провожу некоторое время в часовне замка, и этим все удовлетворяются. А как бы ты хотел, отец? Ты же сам позволил мне стать тем, чем я стал. Герцог Брабанта не может позволить, чтобы его заподозрили в ереси и даже в недостаточно усердном исполнении христианских обязанностей. Кроме того, — тут он слабо усмехнулся, — наши обеты разрешают внешне действовать по чужим правилам.
— Разумеется, — кивнул магистр. — Надеюсь, ты делаешь все это действительно ради соблюдения тайны. Но, судя по всему, ты до сих пор влюблен в эту женщину.
Лоэнгрин вспыхнул.
— Это тем более не запрещено!
В глазах Парсифаля на мгновение мелькнул и тотчас погас опасный огонь. Затем он посмотрел на сына с недоумением:
— Не все облекается в форму закона и запрета. Странно, что ты так и не понял этого! Любовь нельзя запретить, это то же самое, что запрещать кошке входить в дом — так или иначе она туда пролезет. Но если кошку никак не удается выгнать, а быть в доме ей нельзя, то хозяину придется убить ее.
Магистр увидел смятение и ярость, которые так явственно отразились на лице герцога, что их невозможно было скрыть. Да Лоэнгрин и не скрывал. Залившись пунцовой краской, он вполголоса бросил:
— Если это о моей жене, и если ты так пошутил, отец, то шутка была слишком неудачной!
Парсифаль расхохотался:
— Перестань! Это не об Эльзе, а всего лишь о твоем к ней неумеренном чувстве, которое начинает мешать тебе. Я не уверен, что орден может полагаться на тебя, как прежде. Впрочем, я приехал к тебе не с этим. Мы приехали... Я так и не представил своего спутника. Но лишь от того, что еще не уяснил, под каким именем он пребывает на сей раз. Итак?
Магистр повернулся к сидевшему в нише человеку, который все это время молчал, не выказывая, казалось, никакого интереса ни к разговору Лоэнгрина с женой, ни к резкой беседе отца и сына. Теперь он чуть привстал, в знак приветствия наклонив голову в большом берете. Его лицо, лоснящееся, словно постоянно покрытое потом, с небольшими, острыми глазками, под высоко поднятыми бровями, выразило сомнение.