Ирина Измайлова – Крест короля (страница 36)
— По-моему, вы рискуете, господин магистр! — проговорил Шмуль, рассматривая раскинувшееся перед ними великолепие. — Ваш сын слишком долго прожил без вашего мудрого влияния.
— Ты думаешь, он может встать на сторону наших врагов? — резко спросил Парсифаль.
— И вы так думаете, — вздохнул шпион. — Иначе сказали бы ему, кто именно пытался освободить короля Ричарда. Вы опасаетесь, что, услыхав имя своего друга, Лоэнгрин не пойдет против него.
— Они давно уже не дружны с Фридрихом Тельрамундом! — ровный голос колдуна задрожал, выдавая бешеную ярость. — Да, тот оказал ему огромную услугу. Но именно за это Лоэнгрин его ненавидит. Разве можно любить человека, который унизил тебя таким идиотским великодушием?
Бен-Рувим вздохнул еще тяжелее:
— Право, господин магистр, я начинаю сомневаться: кто из нас двоих еврей? Все считают (и отчасти так оно и есть), что евреи не всегда добиваются своего, потому что обо всех судят по себе. Вы уверены, что ваш сын ненавидит бывшего друга за то, за что его ненавидели бы вы сами. Но разве вы, к примеру, любили бы одну и ту же женщину целых десять лет? Это же только представить — одна и та же женщина около вас так долго! тут полезешь на стенку!
— Да ну! — фыркнул Парсифаль. — То-то евреи живут с одной женой всю жизнь, равно, как и христиане. А если поглядеть, какие красавицы ваши жены, так и подавно позавидуешь такой терпеливости...
— Опять же, бывают всякие! — вкрадчиво возразил шпион. — Встречаются и очень даже красивые. Но дело ведь не в том, что живешь в одном доме. Можно жить и каждый день пользоваться, но не придавать этому значения. Вы же не думаете о том, что много лет спускаетесь по одной и той же лестнице, открываете одну и ту же дверь. Но любить десять лет одну женщину — это не у каждого получится. Поэтому Лоэнгрин может и к тому самому Тельрамунду относиться иначе. Вы так не думаете?
— Думаю, — магистр пожал плечами. — Я никогда не забываю просчитать все возможные ходы. Но для чего же я тебя-то здесь оставляю?
— Ну, это уж понятно! Раз понадобился старый Муталиб, то есть, простите, старый Шмуль... Видите, ведь и сам путаюсь! Словом, раз я понадобился, значит, нужен глаз да глаз!
— Вот-вот, — кивнул магистр. — И не только за герцогом. За герцогиней — прежде всего. Я назвал ее дурой, и она действительно дура, раз таскается в церковь, да еще в Гент, когда тут поблизости есть церквуха, поменьше только, в которой нагородят точно такой же ерунды. Но при этом Эльза может оказаться наблюдательной, вдруг да заметит перемены в муже. Да и замок она знает неплохо, и это может оказаться опасным. С нее ты должен глаз не спускать в первую очередь!
— И если что, то у нее тоже должна заболеть лошадка? — блестящая физиономия шпиона расползлась в улыбке. — Ну да, ну да! Лошадка понесет, слуг рядом не окажется...
— Э, нет! — сердито одернул бен-Рувима Парсифаль. — Такие фокусы Лоэнгрин тоже знает. Во всяком случае, о них слышал. Нет, тут лучше будут твои травки или что-нибудь в этом роде. Ну, за остальными, кто здесь живет, — за слугами, охранниками — ты тоже станешь приглядывать. В этом случае я пожалуй что буду спокоен.
— Я сумею угодить вашей милости! Но что делать, если опасен станет сам герцог?
Магистр бросил через плечо короткий жесткий взгляд.
— В этом случае решать буду я.
И, отвернувшись, он зашагал по стене к лестнице.
— С ума она сошла, что хочет видеть меня в такую рань? Конечно, ей и пора бы уже выжить из ума, но вроде раньше заметно не было! А вы все что же — не могли сказать, что я еще сплю?
Его величество Филипп-Август, король Франции, в гневе едва не позабыл, что сидит в своей ванне нагишом, и хотел уже вскочить во весь рост, но заметил смятение, появившееся на лицах двух молодых придворных дам. Они только что внесли в комнату одна — королевское платье, другая — поднос с кувшином вина и кубком: его величество любил, принимая ванну, выпить несколько глотков, это его освежало. Уйти дамы не успели, а теперь уже побоялись — вдруг Филипп сочтет это оскорблением? Надо же было королевскому пажу войти с неожиданным сообщением как раз сейчас!
Остальные пажи и слуги тоже растерялись: а ну как под горячую руку попадет и остальным?
— Ступайте, ступайте! И отведите ее в какую-нибудь приличную комнату, вина подайте, что ли... И скажите, что часа через два я ее с удовольствием приму.
— Через два часа? Вы два часа собираетесь сидеть в своей бочке[54], Филипп? За это время вы размокнете и расползетесь, как хлебный мякиш!
Голос, произнесший эти слова, прозвучал так спокойно и уверенно, словно женщина, без раздумий переступившая порог королевской спальни, имела на то полное право и была тут хозяйкой.
— Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!
За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он — пятилетний малыш, а она — его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но еще и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...
Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение ее любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно ее знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал все же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния — такие испытания состарят даже молодую женщину!
Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и легкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зеленые глаза в густом рисунке морщин, твердый маленький рот и четкий мужской подбородок. И удивительное выражение — воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.
Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристает сухая листва к первому, еще не присыпанному снегом льду — ветер сносит ее, и поверхность замерзшего озера остается чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.
Под стать была и одежда королевы. Темно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьем пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шелковый плащ. Под дымкой покрывала — золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?
Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, — даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.
Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.
— Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала[55], моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.
Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесенные так серьезно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы ее превосходство. А еще лучше — и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя ее этим, пожалуй, не смутишь...
— Я тоже рад вам, благородная королева! — торчащее из бочки лицо, окруженное взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. — И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да еще пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...
— Но? — переспросила Элеонора.
— Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! — Филипп, наконец, решился рассмеяться. — Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала — еще и благородная дама...
— О, мне нужно было сразу об этом подумать! — воскликнула королева Англии. — Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.
Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.
«А ведь я бы ее действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! — подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. — Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнет просить помощи в поисках сынка старшего. По мне — так если бы он не нашелся, было б куда как спокойнее!»