Ирина Иванова – Истории одного книжного. Сборник рассказов (страница 3)
Он вздохнул и одним глотком допил кофе. Снова развернул бессмертный роман Булгакова. Теперь перед ним раскинулись пальмы Ершалаима и балкон прокуратора Иудеи. Вот к нему подходит темноволосая девушка в белом, белая же лента развевается на ветру. Протягивает Пилату свиток и удаляется. Прокуратор пробегает глазами по тексту и в раздражении отбрасывает.
Георгий впивается в текст, будто хищник. Жадно следит за каждой буквой. Никаких служанок у Пилата не было. Не было, и всё тут. Не было и послания, и его текста. «Напиши меня, любимый. Напиши так, чтобы я понравилась
Нет, не может этого быть. Не может, и всё тут. Ему померещилось. Усталость, недосып, чёрные мысли. Это всё они. Сейчас он поднимется наверх и всё себе докажет.
– Ещё «Обскура»? – бариста удивлена. Он никогда не просит больше двух стаканов.
– Нет-нет, тут не в кофе дело. Смотрите, – Георгий протягивает книгу и показывает на появившийся из ниоткуда абзац. – Видите?
– Вроде вижу, – на самом деле не видит. Перечитывает сцену. Качает головой. – Пилат, как Пилат. У меня с ним все сцены в одну сливаются, не могу с собой ничего поделать.
– Да нет же, – палец юноши останавливается на нужной строчке. – Вот. Видите? Служанка в белом? Свиток?
– Георгий, может, Вы переохладились? Может, Вам горячего капучино? – девушка беспокоится, глаза скользят по впалым щекам, по неухоженной бороде, по мешкам под глазами.
– Нет-нет, спасибо. Тут не в кофе дело. Извините, – он поспешно удаляется вниз и снова открывает книгу на том же месте. «Напиши меня».
Он впивается в ручку зубами. Этого всё ещё не может быть. Всё рациональное, что в нём есть, кричит и стенает, но где-то в глубине поднимается волна иррационального. Сладкие шепотки надежды. Может быть, стоит хотя бы попробовать? Он же с ней так и не разговаривал с того дня. Ни в мыслях, ни на бумаге. Георгий не до конца понял, как и когда это произошло, но первые слова уже начали появляться на полях, и выводила их его рука.
***
– Как думаешь, выйдет что-то из меня, а, Лер? – он сидел, зажмурившись от яркого солнца, в предчувствии вердикта. Не хотел смотреть на лицо, которое ему так полюбилось. Не хотел угадывать её реакцию.
– Да-а, Жора, – протянула девушка и похлопала его по плечу. Летний ветер колыхал поля соломенной шляпы, прозрачная белая шаль мягко опускалась на бледную кожу.
Они впервые выбрались из города с момента их знакомства. Отдалённый безлюдный пляж по дороге к Геленджику, яркое до изнеможения солнце.
Наверху фонарище —
яркий,
как пожарище.
И сапфировое море. Он всегда боялся, что кто-то ещё сможет подслушать самое сокровенное. То, чем он мог бы поделиться только с самым родным человеком. Он не доверял это даже маме. Боялся, что обида поселится в нём навсегда.
– Ле-е-р, – угрожающе протянул он. – Ну что ты мне петлю на шею закидываешь, а не затягиваешь, а? Говори уже.
– Ну, писатель из тебя, конечно, хороший не выйдет… – начала она. Вскинула руку, предупреждая вопросы, лишь только увидела, как он побледнел. – А вот отличный очень даже и получится, – она тепло улыбнулась и обняла его. Крепко-крепко, как волна обнимала каменистый берег перед ними.
– А вот что, если бы я прям тут и кончился, а, дурёха? – Георгий, наконец, смог улыбнуться в ответ.
– Вопрос, достойный философов древности, не иначе, – Лера скорчила рожицу и высунула язык. – Мир потерял бы отличного писателя.
– Вот то-то же, – Георгий вскинул палец к безоблачному небу. – «Набокову», конечно, спасибо, что свёл нас, но не очень я вижу себя в этой тусовке. Я такой книгочей, что на встречах помычать могу только. Не понимаю, как вообще умудряюсь что-то писать.
– Эх, ты, Жора. Дурко, говорю же, – она вновь улыбнулась и потянулась за лежащей рядом гитарой. Тронула струны, и летний ветер понёс строки песни над морской гладью:
– Страницы книг и кофе вкус теплом своим манят.
Набоков наш дом —
и для любви
нет лучше места!
Георгий прислушивался. Тонкие пальцы Леры летали над струнами, выводя извечный мотив, который трогает каждую душу.
– Для любви, похоже, действительно, места лучше нет, – произнёс он между ударами замершего сердца и снова обнял Леру. – Для встречи любви уж точно.
***
Воспоминания переплетались со словами на полях книги. Он писал о ней и про неё, будто она сидела рядом, будто он говорил с ней. Страница за страницей он вчитывался в авторские абзацы, среди которых неуловимо мелькала она.
Коровьев в своей фирменной саркастичной манере обрисовывал Воланду:
– Мессир, представляете кого встретил на Патриарших давеча? Мамзелька, молоденькая такая мамзелька. И уверенно так подходит ко мне и говорит: «Дружище Фагот, тут дело чрезвычайной важности». Начинает, значится, заливать мне о том, что ей, как нашей Фриде, выбраться нужно. Представляете?
Ответ князя тьмы Георгий не увидел среди новых строчек, но подозревал, о какой барышне шла речь. «Есть я там, ещё как есть», – знакомый голос сам собой возник в голове. Строчка бежала за строчкой, и на страницах одного романа появлялся второй. Признание, односторонний диалог и память о той, что раскрасила его жизнь.
Теперь домработница Маргариты Наташа общалась с хозяйкой, упоминая Леру:
– Маргарита Николаевна, представляете, пересеклась в булочной с девушкой. Чем-то на Вас похожа. Красавица. Разговорились мы с ней, а я возьми и обмолвись ей, что прибавки бы хотела попросить у Вас. А девушка мне эта и говорит: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»
После этого Георгий резко изменил стиль письма. Горе уступило место решимости. Он приводил аргументы, доказывал власть жизни над смертью, а не наоборот, воспевал силу человеческого духа и силу духа той, что осталась одна в этой жизни, но дарила радость окружавшим её людям. Несправедливости для неё не существовало, она просто в неё не верила.
Когда он добрался до окончания знаменитого бала, диалог Маргариты с Воландом пропал, уступив место новым строчкам:
– Ну-с, Валерия, право, вы меня удивили. Напору вашему и вашего любимого можно только позавидовать. Подумать только, озвучить не просьбу, но разумное требование. Это я в людях ценю и уважаю. Но не думали же вы, что одной просьбы, пускай и разумной, будет достаточно? Жизнь и смерть – крайне стабильные материи, не поддающиеся хаосу. А смерть уж и вовсе дама с весьма собственническим настроем. Нам необходим будет равноценный обмен, заверенный обеими сторонами. Если желание ваше твердо, то устроить можно. На столике – обычный лист бумаги и ручка. Любимый вами человек увидит то, что будет написано этой ручкой. Дальше, думается, вам всё понятно. В словах заключена великая сила, и немногие эту силу распознают.
Георгий видел, как между строчек аккуратным почерком, буква за буквой, как волны, накатывали предложения:
– Любимый, я не могу тебя ни к чему принуждать. Ты не представляешь, как счастлива я была эти часы. Говорить с тобой и слышать тебя. Ты не представляешь.
– Я всё решил, Лер. Решил, и решения своего не изменю. Даже если ты очень попросишь. Я люблю тебя. Мы с тобой говорили несколько часов, но значат они для меня больше нескольких лет моей жизни.
– Но как же твои рукописи? Ты же должен издаться. Мир потеряет отличного писателя!
– Это и будет моя единственная просьба. Издай их, и я буду жить внутри. А если уж мессир Воланд позволит, то буду с тобой в каждой книге.
– Он… Он может попробовать. Сказал, что твоя решимость ему нравится. Говорит, что получится хороший персонаж. Георгий.
– Ты никогда не называла меня полным именем. Что такое, Лер?
– Ты точно уверен?
– Уверен.
– Тогда подпиши.
***
Минул вечер. Дело подходило к закрытию. Ветер не унимался, норовя засыпать город до макушек домов. Бариста, позёвывая, спустилась вниз, перепроверить, не приблудился ли кто. На столике между голубых кресел стояло два пустых стакана «Обскура».
Я поищу, ведь всё может быть
Олина
рис. Марина Кипреева (mar_verte)
Объяснить себе причину, по которой она раз за разом возвращалась в это место, Алиса не могла. Там было слишком тесно, шумно, и выбор товаров не поражал воображение. Она видела лучшее и за меньшие деньги. Как говорила её бабушка: «Хочешь быть сытой в старости, экономь в молодости». Но Алиса не торопилась останавливать поток денег, который стремился из кармана к горизонту быстрее родной Волги. Она покупала кофе, иногда значки, открытки, свечи. Мелочи, которым всегда можно найти применение, хотя бы как стратегическому запасу подарков на внезапные дни рождения знакомых. Ещё ей нравилось большое зеркало у стены: перед ним стоял столик и всё время кто-то сидел, потому невозможно было разглядеть себя полностью. Процесс напоминал сборку пазла. Алиса собирала себя по частям: крутой темный локон, кончик которого щекочет ключицу и приходится постоянно дёргать ворот. Светлая кожа легко краснеет, чужой взгляд невольно цепляется – тогда становится неловко. Чуть вздёрнутый нос. Если смотреться целиком, то заметно, как он не сочетается с остальными чертами лица, слишком тяжёлыми. Её бывший, правда, определял иначе – монументальность. Говорил, что она похожа на советские скульптуры. Мама Алисы считала это остроумным, сама Алиса не была уверена, стоит ли восторгаться или чувствовать себя униженной. Кому бы понравилось знать, что твоя большая любовь, глядя на тебя, видит Родину-Мать или Колхозницу? Ладно был бы скульптор, но нет, он изучал устройство атомных станций.