Ирина Иванова – Истории одного книжного. Сборник рассказов (страница 2)

Выбравшись на центральную улицу и пройдя под массивными колоннами главного почтового отделения, он свернул направо, оставляя позади группу людей с недвижимым флагом уже несуществующей державы. Такой уж был сегодня день, что единственными, кто видел человека в чёрном пальто, были лишь памятники и облачённые в каменные одежды изваяния. Неясно было, отчего природа копила весь свой гнев по отношению к городу, но время, чтобы обрушить свою ярость, она выбирала с умом. Парализованный город, застывший в вечной белизне и отражающийся в толстой корке намёрзшего льда. Природе не было дела до одного человека, избежавшего её гнева, она торжествовала, и торжество её эхом отражалось в воющем северном ветре.

Однако прохожий уже вошёл внутрь, тепло легло на плечи пледом, а терпкий аромат кофе невидимой нитью указал направление. Он посмотрел на правую руку, укрытую перчаткой, и хотел было улыбнуться чему-то на грани воспоминания, но не смог. Провёл по гладкой коже старого чемодана, начинённого, будто праздничная индейка, книгами, и остановил движение руки там, где лежала вечность назад первая книга, которую он принес на обмен. Книга, которую взяла она, лишь только он положил её в чемодан.

Вздохнув, он поднялся на второй этаж, минуя стройный ряд пузатых лампочек, заливающих помещение волнами тёплого света. Не взглянув на меню, он облокотился на стойку. Старина Фрэнк вещал из далёкого прошлого про жуткую погоду на улице и тепло домашнего очага. Острый кончик иглы, будто старательный шахтёр, извлекал из глубин пластинки вечную историю о зиме и доме.

– Георгий, доброго, – невысокая кучерявая девушка оторвалась от кофемашины. – Вы у нас первый сегодня.

Она посмотрела в окно на бушующую непогоду и быстро добавила:

– И, видимо, последний. Какой-то день тройной «Н» получается сегодня.

Юноша удивлённо приподнял бровь.

– Ну тройная «Н» сегодня выходит. Норд-Ост в Новороссийске, так ещё и в «Набокове», – пояснила девушка и улыбнулась, но, вспомнив, кто перед ней, быстро погасила улыбку. – Вам как обычно? Два кофе «Обскура»?

– Как обычно. Два «Обскура». Синее кресло свободно? – Спросил молодой человек. Больше ради приличия и соблюдения какого-то ритуала, который был понятен исключительно им обоим. Кроме него да бариста в кофейне не было ни души.

– Свободно, конечно. Пока что свободно везде, – девушка развела руками. – Ну, Вы спускайтесь, Георгий, я принесу вниз. Кстати, у нас вчера новые книги приехали из серии «Яркие страницы». Ещё одна порция классики! – бариста оживилась. – Там «Мастер и Маргарита» в такой обложке! С Бегемотом. Может, возьмёте, полистаете?

– Взял бы, да не могу, – грустно улыбнулся Георгий. – Не могу, и всё тут. Как-то неправильно это будет, неприлично, – он кивнул то ли девушке, то ли самому себе и спустился мимо книжных шкафов вниз. Небольшая полуподвальная комната с маленькими круглыми столиками дышала ароматом книг. Старые и новые, они прочно засели в стенах. Казалось, будто сама кофейня была сложена не из камня и цемента, но из книг и скреплявшего форзацы и нахзацы клея. Опустившись в большое тёмно-синее кресло с высокими подлокотниками, Георгий на мгновение закрыл глаза и выдохнул. Достал из сумки потрёпанную, но аккуратную книгу и бережно раскрыл.

***

– В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Проводник римской власти, верный слуга императора, обвёл взглядом ряды книг, пробежался по небольшим столикам, недоуменно посмотрел на маленькие белые чашки, обрамлённые яркими рисунками с животными и, в конце концов, задержался на паре, что сидела в дальнем углу.

– Обожаю, Жора. Прям мурашки табуном скачут, когда читаю.

Весеннее солнце лучами-копьями пронзало пузатые лампочки и аккуратными мазками ложилось на узкое лицо девушки. Потрёпанная, но аккуратная книга лежала на том же столике, но, казалось, множество лет тому назад. Чёрные волосы струились по плечам, а золото глаз отражало само солнце.

– А я вот Пилата всегда пролистывал. Нудный он, – отозвался Георгий. Он сидел напротив в таком же синем кресле. – Эти легионы римские, Иешуа, Дисмасы с Гестасами. Это вам не Бегемот, который из револьвера стреляет.

– Сейчас вот не пролистываешь, – она сделала глоток кофе. Эспрессо кислой волной унёсся вниз, а за ним последовали нотки вишни, кардамона и кленового сиропа. Кубики льда ударились о белоснежные зубы.

– Ах, ну где ещё такой вот кофе «Обскура» отыщешь? Без всяких камер, – она засмеялась, и смех её, лёгкий и прозрачный будто весенняя капель, унёсся к потолку.

– Вопрос, достойный философов древности, не иначе, – молодой человек напротив не смог сдержать улыбки. – Вот так и получается, что пришёл просто расстаться с книгой, а в итоге расстался с доброй половиной зарплаты. Не сразу, правда, а потом, да и не то, чтобы я был против покупать тебе новые книженции да поить кофе.

– Дурко ты, Жора. Самый настоящий, первостатейный даже. Тебя бы к Булгакову, был бы каким-нибудь персонажем, который Воланда смешит. Но так смешит, на полставочки, как какой-нибудь Бездомный, скажем, – девушка усмехнулась. – Я тебе даже иконку приколю к рубашке.

– Ой, а ты, небось, Маргаритой была бы? – он не обиделся. Знал, что она говорила не всерьёз, а лишь подначивала его. Смех для неё был вторым воздухом, без него она задыхалась. Так же, как «Мастер и Маргарита». – Тебя же даже не Маргарита зовут. Лер я никаких не припомню в книге.

– А откуда ты знаешь? – Лера прищурилась и сделала очередной глоток кофе. – Есть я там, ещё как есть. Просто не написано обо мне.

***

Он сделал глоток. Кофе оказался таким же холодным, как и февраль за окном. Бурое море плескалось среди стекла, а кубики льда были самыми настоящими айсбергами. Георгий посмотрел на такой же стакан, который примостился на маленьком столике рядом, и беззвучно поднял свой. Такое же синее кресло напротив оставалось пустым.

Захрустели книжные страницы, заскрипел переплёт, и Жора вновь оказался на улицах Москвы двадцатого века. Снова без единого звука кричал Берлиозу, что Аннушка разлила масло, снова вёл беседу с Воландом о природе добра и зла, снова отправлялся в далёкий Ершалаим составить компанию прокуратору Иудеи. Сколько раз он возвращался к произведению Булгакова? Сколько бесчисленных часов, или, быть может, дней проводил он в книжной кофейне в компании двух стаканов «Обскура», один из которых всегда оставался полным? Для него всё слилось в один тягучий снегопад, который укрывал его жизнь незримым белым саваном.

Георгий отложил книгу и достал тетрадь в кожаной обложке. Тиснение поблекло, нити кое-где выбились, отчего изображённый на ней Георгий Победоносец выглядел крайне неряшливо. Найдя нужную страницу, юноша принялся медленно выводить букву за буквой. Не было на заросшем лице эмоций, глаза оставались пустыми, будто делал он это машинально и рутинно.

«Зачем памятник или статуя существует? Самостоятельно он не может принять решение о продолжении существования. За него это сделали люди. Люди отчего-то хотят помнить о плохом больше, чем о хорошем. Если память откажет, за них это сделают памятники. Вот и я такой же. Статуя. Памятник плохому. Да вот только если я откажусь помнить, то забуду о ней. А больше помнить некому».

Он поставил точку и перелистнул несколько страниц. Начали появляться строчки, написанные женской рукой. Волнистые подчёркивания некоторых фраз и язвительные комментарии о мастерстве сложенных в предложения букв. Тут и там смешные рожицы показывали нарисованные языки, смеялись и закатывали глаза. Цветные кляксы маленькими озёрами растекались по страницам, пока не высохли на одной цифре, обозначившей день и месяц. Четырнадцатое февраля.

***

– И чего тебе приспичило на мол пойти в такую мерзкую погоду? – он старался перекричать завывающий ветер. Мол гранитной стеной прорезал неспокойные воды, защищая бухту от непогоды и волнения. Так непривычно было видеть беснующееся море по правую руку, и относительно спокойное – по левую. Будто были это два разных моря.

Она шла по парапету, расставив руки, словно изображая акробата под куполом цирка. Белый пушистый шарф трепетал на ветру знаменем, означавшим победу Норд-Оста и капитуляцию человека. Лера обернулась. Вязаная шапка сползла на глаза, отчего девушка напоминала садового гнома.

– А как же не выйти? Это же почти как в Ершалаиме, когда буря над городом разыгралась! – Она старалась перекричать ветер. – Глянь, и небо такое чёрное-пречёрное. И куртка у меня белая, и шарф, совсем как тога у Пилата.

– Не знаю, обнимали ли Пилата, но я тебя сейчас обниму! – Георгий улыбнулся и ринулся к Лере, намереваясь заключить в объятия.

Не успел.

Секунда. Улыбка Леры.

Секунда. Крик Леры.

Секунда. Полёт, который, казалось, длился вечность.

Секунда. Море, поглотившее Леру. Море, забравшее Леру.

***

«Я совсем перестал следить за датами. Числа и времена года для меня просто перестали существовать. А ведь сегодня тоже четырнадцатое. Когда стемнеет, снова пойду на мол. Снова расставлю руки и буду надеяться, что оступлюсь так же, как она. Ветер мне не поможет. Снова. Потому что я должен помнить о ней. Помнить, потому что больше некому. Как памятник».