Ирина Градова – Убийство в час быка (страница 1)

Ирина Градова

Убийство в час быка

© Градова И., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Час Быка – по китайскому времени с 01.00 до 03.00. Китайский эпос гласит: «Земля рождена в час быка» – то есть в самое темное время суток, перед рассветом. Три часа ночи считается временем гибели Христа. Бытует мнение, что большинство войн и военных операций начинались именно в это время. По цигуну, Час Быка соответствует энергии «ян», символизирующей смерть.

Огромная рыбина походила на гигантскую тень, а дрожь воды, рассекаемой ее плавниками-крыльями, делала иллюзию еще более реальной. Мерные движения этих «крыльев» гипнотизировали, не позволяя взгляду оторваться от необычного зрелища. На табличке, прикрепленной к металлическому шесту, значилось: «Манта (Mobula birostris). Скат одноименного рода орляковых отряда хвостоколообразных. Масса крупных экземпляров достигает трех тонн. Имеют широкое распространение в умеренных, тропических и субтропических водах по всему миру. Питаются зоопланктоном. Размножаются яйцеживорождением. Опасности для человека не представляют».

– Спишь?

Руки Милы обвились вокруг его талии: она любила подкрасться незаметно.

– Я что, конь? – усмехнулся Евгений.

– Почему конь?

– Только они спят стоя.

– А еще жирафы, зебры и слоны… Если не спишь, тогда что ты делаешь? Я наблюдала за тобой: ты стоишь так уже минут десять!

– Может, я медитирую?

– Не смеши меня!

– Где дети?

– Смотрят, как кормят тюленей: сейчас как раз время обеда! Спасибо, что согласился нас сопровождать, ведь мы так редко выбираемся куда-то вместе!

– Ну, знаешь, это ведь не только моя вина…

– Разве я тебя обвиняю?

Чистая правда: Людмила никогда и ни в чем его не обвиняет – она для этого слишком мудра. Иногда создается впечатление, что она – его мать, а не супруга, ведь только родители любят своих детей, несмотря ни на что, оправдывая в любой сомнительной ситуации. Однако Мила обладает острым языком и не упускает случая его подколоть – конечно же, любя.

– Ну что ты нашел в этой рыбе, а? – с тоской в голосе поинтересовалась она. – На мне новое платье, а ты смотришь на нее!

– Это что сейчас было – ревность? К… рыбке?!

– Ты же знаешь, что я ревную тебя ко всему: к подушке, на которой ты спишь, к тарелке, из которой ты ешь…

– …к газете, которую я читаю! – со смехом закончил он.

– К любому человеку или предмету, на который ты смотришь вместо того, чтобы смотреть на меня!

Тон ее был шутливым, но она-то отлично знала, что говорит серьезно. Людмила не считалась красавицей даже в юности: слишком круглое лицо, чересчур узкие глаза и большой рот. Зато волосы, длинные и густые, являлись предметом ее гордости, как и светлая, фарфорово-прозрачная кожа. На этом, пожалуй, все. С возрастом Мила стала привлекательнее. Она добилась этого постоянной диетой, спортом и уходом за телом, кожей и волосами, тщательно следуя всем модным тенденциям и компенсируя недостаток природной красоты стилем и классом. Мила до сих пор каждый день спрашивала себя, как вышло, что именно ей достался такой красивый, умный и успешный мужчина, который, ко всему прочему, подарил ей замечательных детей?!

Она помнила их первую встречу так четко, словно это случилось вчера. Восемнадцать лет назад, на праздновании Соллаля[1]. Корейская диаспора в Питере взяла за правило отмечать свой и русский Новый год одновременно, поэтому праздник в арендованном загородном особняке состоялся двадцать пятого января. Для Людмилы это был не просто выход в свет: ей предстояли смотрины! Она вовсе не горела желанием выйти замуж: амбициозная и целеустремленная девушка училась на втором курсе юрфака и мечтала о карьере судьи или адвоката, однако родители сочли, что девятнадцать лет – подходящий возраст для того, чтобы стать женой, а в скором времени и матерью. Спорить с ними было бесполезно, поэтому Людмила скрепя сердце согласилась, дав себе слово, что сделает все возможное, чтобы жених сам отказался от столь «заманчивого» предложения. Парень, выбранный матерью Милы, казался хорошим и перспективным. Она видела его фотографию и даже, по настоянию родителей, пару раз поболтала с этим Витей по видеосвязи – в конце концов, на дворе двадцать первый век, а не времена эпохи Чосон[2], когда свадьбы проходили без согласия жениха и невесты! Она готовилась поскучать пару часов, после чего незаметно слинять и отправиться в кафе с подружками, с которыми проводить время куда веселей, нежели с немолодыми родственниками девушек и парней, озабоченными тем, чтобы поскорее заполучить внуков. Однако все вышло не так, как она планировала. Мила не спеша продвигалась к выходу с огороженной территории, за которой маячила вожделенная свобода, и в тот самый момент, когда она уже навострила лыжи, чтобы по-тихому смыться, ее взгляд зацепился за группу молодых людей, стоявших поодаль. Они болтали о чем-то и смеялись. Один из них неожиданно обернулся, широко улыбнулся и помахал рукой. Он улыбнулся и помахал вовсе не Миле, а парню, шедшему в том направлении, но она тут же поняла, что пропала! И тогда скучная вечеринка превратилась в самое что ни на есть интересное мероприятие…

– Ты никогда не думала, что рыбы – это птицы, только летают они в иной среде? – проговорил меж тем Евгений, не отрывая взгляда от манты. Гигантское существо, словно почувствовав, что стало предметом восхищения, зависло за стеклом напротив супругов и, медленно шевеля плавниками, уставилось на них своими маленькими, едва заметными на широкой морде глазками.

– Как я погляжу, ты настроен пофилософствовать! – усмехнулась Людмила.

Он собрался было возразить, но возбужденный голос сына этому помешал:

– Папа, мам, вы чего тут стоите?

Толик подлетел к ним в сопровождении младшей сестры, глаза обоих сияли.

– Там тюленей кормят, айда с нами! – выдохнула Алина.

– Точно, родичи, пошли уже! – подходя, взмолилась Юля. – Мы же ради этого пришли, нет?

Глядя на детей, Мила вдруг подумала, что никому и в голову не пришло бы делать тест ДНК, чтобы доказать их родство с отцом: свекровь частенько подтрунивает, говоря, что она нарожала ее сыну его собственных клонов – скорее можно усомниться, что Людмила их родная мать! Удивительно, какие шутки порой играет с людьми природа: вот брат Евгения Михаил, к примеру, на него совершенно не похож, а на родителей – очень. Мила вовсе не возражала против того, что все детишки пошли в Женю: в конце концов, он гораздо красивее, поэтому и от ребят глаз не оторвать! Ну, близнецы хотя бы характерами в нее, а вот младшенькая – просто огонь, медленно тлеющий под слоем углей: это у нее точно от папаши!

– Ну, пошли смотреть твоих тюленей! – широко улыбнулась она Толику, беря за руку Алину.

В этот момент зазвонил телефон Евгения.

– Минуту! – сказал он и отошел в сторонку. Звонок в законный выходной не предвещал ничего хорошего. Так и вышло!

– Народ, я вынужден вас покинуть! – виновато сообщил Евгений, завершив разговор.

– С работы? – нахмурилась Мила.

– Ну пап, так нечестно! – заныла Алина, хватая отца за рукав. – В кои-то веки выбрались куда-то вместе…

– Обещаю компенсировать вечером, – перебил он дочь.

– Как? – хором вопросило семейство.

– Любое место, какое выберете!

– Прям любое? – уточнил Толик, едва заметно переглянувшись с младшей сестрой.

– Эй, только не пицца! – замахала руками Юля. – Я на диете!

– Достала ты со своей диетой! – простонал паренек. – В нашей семье отродясь толстяков не было!

– Да, но никто в нашей семье еще не метил в солистки Мариинки! – парировала девочка.

– Ну, вы тут договоритесь о чем-нибудь, а я вернусь домой через пару часов, – поспешил попрощаться Евгений, понимая, что обсуждение затянется надолго.

– Ну, что думаешь?

Вопрос прокурора города Мерзлина был обращен к Евгению Паку, сидящему напротив него с каменным лицом. По этому лицу невозможно понять, что за мысли роятся в голове его обладателя: оно непроницаемо, словно у статуи Будды в храме Бонгеунса![3]

– О чем? – уточнил зампрокурора, не меняя выражения лица.

– В смысле – о чем? О деле, само собой!

– Э-э… вы называете «делом» вот это безобразие, Илья Сергеевич?

– Ну, не надо, – поморщился главный. – Не надо так уж сплеча рубить-то, Евгений Михайлович! Дело, конечно, сыроватое…

– Сыроватое?! – возмущенно перебил Пак, и на этот раз его лицо выразило все, что он думал о предмете разговора. – Да оно строится на показаниях всего двух свидетелей!

– Есть записи с видеокамер, а также с телефона…

– Надо еще проверить те записи! – снова перебил шефа зам. – Что-то подсказывает мне, они могли пропасть или утратить «товарный вид»!

– Ну так вот потому-то я и поручаю дело тебе: либо доведи его до ума, либо верни на доследование – в конце концов, мы тоже не боги!

– Но почему я?

– Потому, дорогой мой, что о случившемся кричат из всех телевизоров, утюгов и даже кухонных комбайнов! А кто у нас на короткой ноге с репортерами?

– Пресс-служба прокуратуры, – буркнул Пак, отлично понимая, к чему ведет начальство.

– Журналюги тебя обожают, – игнорируя реплику подчиненного, продолжил Мерзлин, – поэтому…

– Поэтому они еще пристальнее будут следить за развитием событий! Если вы, Илья Сергеевич, полагаете, что из-за своей, как вы выразились, любви ко мне СМИ умерят аппетиты…

– Я полагаю, – на этот раз уже перебил шеф, – что ты сумеешь представить нашу работу в наиболее выгодном свете!