Ирина Градова – Предложение, от которого не отказываются… (страница 12)

– Речь о вашем подопечном Гальперине, – не стал тянуть с объяснениями Мономах. Неужели адвокат пожаловался?

– Я – Богдан Тимофеевич Красько, адвокат Инны Гальпериной, – заговорил полный мужчина с бородкой. – Инна Петровна – супруга Бориса Исаевича. Вы, наверное, знакомы?

Алина видела Гальперину у своего пациента, и у нее сложилось впечатление, что тот не слишком радовался ее появлению. Инна Петровна ей не представлялась, но Алина и так поняла, кем она приходится адвокату. А вот водитель адвоката, который дневал и ночевал в его палате, определенно недолюбливал супругу работодателя. Они даже пару раз поцапались в присутствии Алины, и Гальперин вместо того, чтобы пресечь перебранки, похоже, наслаждался ими… Зачем супруге адвоката понадобился адвокат? Если Гальперин желает подать на Алину в суд за то, что она плохо его побрила… Бред какой-то!

– Я в чем-то провинилась? – пробормотала она.

– Что вы, милочка, что вы! – смешно засучил короткими ручонками адвокат. – Ваш уход – выше всяческих похвал!

– Не знаю, что бы мы без вас делали, – встряла Гальперина. Голос у нее оказался низкий, приятный, но несколько диссонирующий с внешностью вечной нимфетки. – Спасибо вам, Алина!

Девушка не ожидала, что вместо обвинений услышит похвалы, поэтому растерялась еще больше. Если все так здорово, зачем же ее вызвал Мономах?

– Понимаете, дорогуша, – снова заговорил адвокат, – дело весьма, гм, деликатное. Я бы даже сказал, щепетильное. Алина, не замечали ли вы за Борисом Исаевичем чего-то, э-э… странного?

– Странного?

– Ну, может, он бывал груб? – пояснила жена Гальперина. – Или на него накатывали вспышки ярости, неконтролируемого гнева в вашем присутствии?

– А почему вы спрашиваете? – задала она вопрос, но взгляд ее был устремлен на Мономаха.

– Супруга адвоката Гальперина собирает свидетельства его возможной недееспособности, – ответил зав, прежде чем его успел опередить кто-то из посетителей. Лицо его было мрачнее тучи. Алина видела, что ситуация Мономаху не нравится и он с удовольствием убежал бы, только бы не общаться с этими людьми. Быстрый взгляд, который метнул на зава Красько, был далек от доброжелательности.

– Видите ли, Алиночка, – надеясь, что уменьшительно-ласкательный суффикс смягчит жесткость последующих высказываний, начал он, – Борис Исаевич всегда, гм… отличался крутым нравом, но он, как бы это поточнее выразиться, держался в рамках приличия. Мы, юристы, не можем себе позволить неосторожных выражений и поступков. Вы меня понимаете?

Алина промолчала. Красько и не ожидал ответа, продолжив:

– Еще до того, как Борис Исаевич попал в вашу больницу с травмой позвоночника, с ним случались приступы внезапной ярости. Потом он отходил. И он, знаете, будто бы даже не помнил, что произошло! Вы, должно быть, слышали о скандале с дежурной сестрой, Ольгой… как ее? – Он перевел вопросительный взгляд на Мономаха, сидевшего с поджатыми губами. Зав не счел нужным подсказать фамилию, и адвокат вновь обратил взор на сидящую перед ним Алину. – Это же ни в какие ворота!

– Больные люди порой ведут себя странно, – осторожно ответила Алина. – Им больно, страшно или неудобно, но это не означает, что они ненормальные!

– Разумеется, нет! – согласно закивал Красько. – Борис Исаевич – человек в высшей степени умный и интеллигентный, но его нынешнее состояние, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Его измучила болезнь, он, неверное, принимает какие-то тяжелые препара…

– Наркотиков ему не прописывали, – перебила адвоката Алина. – Что касается онкологии, то, если верить Виктору Геннадьевичу…

– Это наш онколог, – пояснил Мономах в ответ на вопросительный взгляд Красько.

– Опухоль растет таким образом, – продолжила Алина, – что пока не вызывает сильной боли. Конечно, со временем она разрастется настолько, что закроет пищевод, однако может случиться, что Борису Исаевичу повезет, и он не испытает «раковых» болей вовсе.

– А его травма? – вмешалась супруга Гальперина. – Как же обезболивающие?

– Только обычные. Ему назначено консервативное лечение, и ничего, что может повлиять на психику, ему не дают.

– Да я не об этом! – отмахнулся Красько. – Вот вы, Алина, сказали бы, положа руку на сердце, что Борис Исаевич полностью адекватен?

– Я не психиатр.

– И все-таки, как человек, находящийся с ним в близком контакте…

– Разве кого-то в его положении вообще можно назвать «полностью адекватным»?

– Вот-вот! – хлопнул себя по толстым коленям адвокат. – Борис Исаевич ведет себя неразумно. Мы с Инной Петровной пытаемся не позволить ему совершить поступки, о которых впоследствии он будет сожалеть. То, как он ведет себя с близкими людьми, доказывает, что Борис Исаевич способен наворотить дел! Он испортил отношения с родственниками, в последнее время с ним невозможно разговаривать…

– Я, конечно, тоже не психиатр, – медленно произнес Мономах, – но мне кажется, что вздорный характер не может считаться диагнозом!

– Вы не понимаете… – начал было Красько, но зав предупреждающе вскинул руку, призывая его помолчать.

– Если бы это было не так, – продолжал Мономах, – то снаружи стен психиатрических лечебниц оказалось бы гораздо меньше народу, чем внутри.

– Мы не имеем намерения объявлять Бориса Исаевича сумасшедшим, боже упаси! – воздел руки к потолку адвокат. – Но если удастся доказать, что он лишь частично дееспособен, то его дела не пострадают, и мы сможем без потрясений дождаться его возвращения из больницы.

– Я не понимаю, что вам нужно от меня? – спросила Алина. – Все, что могла, я рассказала!

– Правильно, давайте непосредственно к делу, – закивал Красько. – Нам нужна ваша подпись, Алина. – И он привычным жестом метнул на стол листок бумаги.

– Что это?

– Психиатрическое освидетельствование Бориса Исаевча.

– Погодите, – возразила она, – как я могу такое подписывать?

– Ну, конечно же, это не совсем освидетельствование, – снова встряла Гальперина. Алина заметила, что на этот раз в ее голосе звучало плохо скрываемое раздражение. – Психиатр посетил моего мужа и сделал выводы, которые в ближайшее время изложит на бумаге и представит официально. То, что мы просим вас подписать, Алина, своего рода свидетельские показания.

– Свидетельские?

– Про приступы неадекватного поведения, – подсказал адвокат. – Простая формальность, поверьте! Вот, смотрите, кое-кто из персонала уже подписал. – И он ткнул толстым пальцем в низ документа, туда, где и в самом деле стояли подписи медсестер Лагутиной и Малинкиной.

Пробежав глазами короткий текст, Алина покачала головой.

– Простите, но я не стану подписывать, – сказала она.

Лицо Красько утратило доброжелательность, и он бросил косой взгляд на Гальперину.

– Позвольте узнать, почему? – поинтересовался он, пытаясь вернуть ускользающее выражение обратно на физиономию. – Нам доподлинно известно, что Борис Исаевич и с вами умудрился поругаться!

– Это не так.

– То есть?

– Ничего особенного не произошло, все в рамках общения «медсестра – пациент».

– Но, простите, ведь он наорал на вас!

Любопытно, кто мог «настучать» Красько и этой крашеной выдре о случившемся? Татьяна? Леха? Хотя Гальперин так кричал, что его вопли могли слышать и в коридоре!

– Борис Исаевич держался в рамках.

– По-моему, вы не осознаете… – начал Красько, но Алина не позволила ему продолжать.

– Я все отлично осознаю, – сказала она. – Как и Борис Исаевич. Извините, но я не смогу вам помочь!

– В чем дело? – растерянно поинтересовалась она у Мономаха, когда разъяренные посетители шумно покинули кабинет заведующего.

– В бабках, полагаю, – устало вздохнул он, взъерошив волосы пятерней. – Человек еще жив, а стервятники уже делят добычу!

– Они действительно могут признать Гальперина недееспособным?

Зав пожал плечами.

– Он – самый неприятный субъект, с которым мне приходилось иметь дело за последние лет пять, – добавил он после паузы, – но я не назвал бы его неадекватным. Ты со мной согласна?

– Абсолютно!

– Гальперин и вправду на тебя набросился?

– Я сама виновата, порезала его во время бритья.

– Да за такое убить мало!

Глаза Алины распахнулись, но тут губы зава тронула улыбка.

– Ладно, иди отсюда, – подавляя вздох, приказал он. – И не бери в голову: ты все правильно сделала… Вернее, не сделала.

Она подходила к сестринской, когда ее нагнала Гальперина.

– Алина, погодите, пожалуйста! – попросила женщина. Она выглядела расстроенной, и Алина решила послушать.

– Давайте присядем? – продолжала Гальперина.