Ирина Говоруха – Марта из Идар-Оберштайна (страница 8)

С первого июньского дня работы стало в разы больше. Поспевала ягода, созревала пшеница, настаивала на прополке свекла. Марте казалось, стоит только положить голову на подушку, тут же распеваются ненавистные петухи, требующие начинать заново топить, варить, томить, мести, собирать, перебирать, штопать. Без передышки, без продыху, невзирая на мигрень.

Однажды соседку по прозвищу Чирка, обладающую остро заточенным языком, укусила пчела, и она прибежала одолжить меда, чтобы смазать ужаленное место. Завидев Марту с полотенцем на голове, насмешливо заметила:

– Врешь ты все. В голове нечему болеть.

Иван моментально вступился:

– А ты знаешь, какой сегодня день?

Та крепко задумалась:

– Кажись, второе июля.

– Правильно. Сегодня Зосима. Время, когда пчела жалит только больших грешников.

Тетка покраснела и впервые не нашлась с ответом.

В заботах и делах пролетели Петров и Успенский посты, во время которых принято просить прощения. Иван усадил детей с Мартой на лавку и опустился перед ними на колени:

– Простите за тяжелый нрав, за то, что мало вас балую и приходится работать на износ.

Затем взял руку любимой и провел ею по своим глазам:

– Прости, что без особого спроса занял его место и свалил на тебя столько забот. Что не могу сводить в театр, купить юбку с турнюром, кожаные сапожки на пуговицах и штиблеты для выхода в дождь. Повести в ресторан при отеле «Английский» и угостить стерлядью и мороженым с фруктами. Обеспечить жизнь, к которой привыкла.

Дети покаялись в разбитых двух горшках, лазании без спроса на колокольню, воровстве у соседей подсолнухов, прыжках задом наперед с плетня и уставились на обмякшую, потерянную Марту. Она, пощупав свои щеки, видимо, желая их сплюснуть, стеснительно обняла всех троих и прошептала на немецком:

– Простите, но я никогда не стану вам настоящей матерью, а тебе – женой.

Мальчишки ничего не поняли, а у Ивана окаменело лицо.

Накануне Усекновения Марта заподозрила, что ждет ребенка. Ночью приснился сон, что вышла на огород, а там вместо привычного лука и свекольной ботвы – арбузы. Лобастые, спелые, чуть тронь – треснут, оголяя розовую мякоть, напоминающую младенческие десны. Она выбрала самый большой, с трудом внесла в дом, обмыла и хватилась ножа, оставленного на лавке. Опять выбежала во двор, погладила за ухом кошку, сменила собаке воду, проверила острие клинка, но, когда вернулась, дверь оказалась запертой. Как ни стучала, тарабанила в окна – больше зайти не смогла.

Женщина проснулась до рассвета в рубахе, прилипшей к груди. Ноги продолжали бежать, гофрируя простынь, а руки – молотить в иллюзорную дверь. Иван, услышав крик, обнял:

– Ну что ты! Кошмары часто снятся перед Усекновением.

Хрипло напел: «Ай, качи, качи, качи…», – расцеловал глаза, погладил влажные со сна волосы и благоговейно прикоснулся к животу:

– Ты только не пугайся, но у нас скоро будет маленький.

Марта отвернулась. Ей было все равно.

Когда проснулись и умылись дети, Иван прочитал длинную инструкцию о разрешенном и запрещенном в этот день. Женщина слушала и по-рыбьи открывала рот.

– Я понимаю, это глупо, но в селе не спрячешься, тем более в твоем положении. Поэтому, чтобы меньше чесали языками, не бери в руки нож и вообще ничего острого. Хлеб ломай на кусочки. Забудь о помидорах, арбузах, тыкве. Все круглое обходи стороной, особенно капусту: ее не стоит резать, шинковать, квасить и солить. Кроме того, сегодня запрещено есть борщ!

Дети крутились неподалеку со своими: «А что? А когда?» Иван привычно пустился в разъяснения:

– Некий царь Ирод Второй, правящий Галилеей и Переей, жил с женой своего кровного брата Филиппа, так как собственная жена не дотягивала до высоких Иродовых стандартов. Иоанн Предтеча, крестивший самого Христа, не смолчал и указал царю на его грех. Тот в ответ заточил неугодного старца в тюрьму.

В тот день Ирод праздновал свой день рождения и закатил пир. Потчевали вином, усиленным лепестками фиалок, белым хлебом и фаршированной дичью. Желудком свиньи, откормленной фигами, жареной зайчатиной под сложным соусом и многослойными миндальными пирогами. Народ посыпали лепестками роз, а Саломея, приемная дочь, развлекала танцами. Девушка старательно выгибалась дугой, радуя юбиляра, и тот пообещал исполнить любое ее пожелание. Танцовщица посоветовалась с маменькой и попросила голову Иоанна. Ирод сник, побоявшись лишать жизни пророка, к совету которого не единожды прислушивался, вот только слово нужно держать, и вскоре отсеченную голову доставили на праздничном блюде.

Возмездие настигло всех при жизни. Саломея, переходя зимой реку, провалилась под лед, перерезавший ей горло, а самих родителей поглотила разверзшаяся земля.

Дети слушали не дыша. Старший не сдержался, уточнил:

– Враки все это. Да, батя?

– Может, и враки…

В этот момент вошла Чирка, обиженная еще с лета, не по-доброму взглянула на Марту и воскликнула:

– Ой, держите меня! Не успел приснопамятный пройти все мытарства, а она уже беременная.

Осень заходила неторопливо, будто танцевала линейный хоровод. Туманы поначалу собирались у горизонта атласными лентами, впоследствии соединяясь в цельные полотна. Со временем исчезли все цвета и остался лишь оловянный, шиферный, цвет измороси и высоты. Деревья отказались от листьев, напоминающих луковую шелуху, а птицы – от гнезд. Мельницы продолжали вхолостую махать лопастями, вороны – крыльями, а собаки – хвостами. Белели стволы берез. Пруды покрывались рябью, напоминающей оспу. Пустые внутри камыши издавали неприятные для слуха хлопки. В домах на полу появилось сено, и запахло древесным углем, зверобоем и ношеными рубахами. Окна стали избирательно пропускать солнечные лучи – то ли самые короткие, то ли самые извилистые, и Марта приступила к зимним заготовкам: квасила капусту, яблоки, огурцы.

В один из сентябрьских задымленных дней, превозмогая тошноту, уселась на пороге и приготовилась резать яблоки на сушку. Иван впервые вспылил:

– Ты чего расселась? Порог – это черта между мирским и потусторонним! Ребенок может родиться мертвым.

Женщина с обидой поднялась, не до конца понимая, в чем провинилась. Иван попытался сгладить ситуацию, сжал еще худенькую талию и шепнул:

– Прости! Не сдержался. Я просто очень боюсь за нас.

Марта хотела возразить, что нас нет и никогда не будет. И что сама она не здесь, а с Отто в Идар-Оберштайне, – но привычно смолчала.

Вечера удлинились, вытянулись и стали похожими друг на друга. Отменились полдники, во время которых ели арбузы со сливами, истекающими медом, и теперь ужинали рано. Когда зажигали свечу, пытающуюся расцарапать печное амбре, Марта бралась за штопку, а Иван привычно беседовал с мальчишками, с любовью поглядывая на склоненную женскую голову.

– А что такое десница?

– Правая рука.

– А гофер?

– Дерево, из которого построили Ноев ковчег.

– Сикомора?

– Смоковница. Инжир.

Дети не понимали. Иван тоже с трудом разбирался в нездешних фруктах и пытался фантазировать, смешивая воедино семечки земляники и мякоть кабачка.

Он знал многое. И то, что василиск – это рогатая змея пустыни, убивающая не только ядом, но и взглядом, запахом, адским огнем, а виссон – очень тонкая ткань, предназначенная для царей.

Хозяин заметно изменился и из хмурого, грубоватого и неразговорчивого превратился в приятного человека. На его вечно черное лицо снизошла благодать, и кожа посветлела, а морщины и глубокие лобные складки разгладились. Мужчина с нетерпением ждал пополнения семейства, готовился сам и пытался подготовить Марту. Та не понимала, о чем он толкует. Бывало, останавливал у погреба, в загоне у коровы, возле клубничной грядки, засорившей проход усами, и спрашивал о самочувствии. Уточнял причину грусти и молчания. Женщина привычно уходила от ответа:

– Worte können tödliche Waffen sein[19].

Он отступал и беспомощно опускал руки. Искренне верил, что после рождения ребенка ее сердце повернется в его сторону. Уповал на пособничество невинного младенца, ведь в нем течет и его кровь. Со всей серьезностью готовился к родам. Ждал десятую луну[20], улаживал дело с повитухой и зарекался не допустить появления младенца в общей постели, чтобы случайно его не заспать[21].

Марта мучилась изжогой, и Иван советовал есть тертую морковь и пить кисель. Снабжал оберегом в виде белой стеснительной кувшинки. Следил, чтобы не смотрела на пожары, не принимала участия в похоронах и не ходила в церковь, у которой ошивались юродивые.

В ноябре наступила зима, и женщина впервые увидела столько снега, местами доходящего до ее слегка заостренного живота. Для мальчишек наступило раздолье, и те с жаром лепили баб, возводили крепости и катались в санных поездах. Сражались в снежки, устраивали бои без правил на палках и кистенях. Приползали домой мокрые, уставшие, краснощекие. Лезли к Марте греться и обниматься. Та их отогревала, кормила блинами и усаживала учить грамматику, географию, натуральные и целые числа. Диктовала диктанты:

– Im November kälter. Es schneite. Die Bäume zogen weiße Pelzmäntel an und schliefen ein[22].

Младший рисовал щенка. Старший напряженно скрипел пером и переспрашивал:

– Как пишется слово «деревья»? Я забыл.

Зима глубоко пустила корни и оказалась злопамятной. Мягко стелила поземки и выводила вихри в снежные стога. Марта не могла согреться и не отходила от печи. В очередной раз завидев небо, заложенное легионом туч, уточняла, надолго ли это. Иван успокаивал: