Ирина Говоруха – Марта из Идар-Оберштайна (страница 7)
С восходом солнца все начиналось заново: дрова, квашня, побелка, потрошение кур, обеденная, упревшая до красноты картошка и непослушные мальчишки, уминающие кушанье за обе щеки.
Иван незаметно к ней присматривался и все больше проникался уважением. Женщина имела тонкие черты лица, изящные кисти и узкие стопы. Осиную талию вместо привычного бабьего желейного живота. Она постоянно молчала, а когда зевала, прикрывала рот. Никогда не простаивала у забора, перемывая кости соседям. Не выясняла отношения, не кляла упрямую козу, не звала зычным голосом обедать. Просто наклонялась к уху, щекотала дыханием: «Обед на столе». Не сплетничала в церкви, вычисляя, кто из прихожанок ведьма, не страдала излишним любопытством и не соперничала с соседями, соревнуясь в лучшем куличе. Она находилась чуть выше остальных, и ее постоянно хотелось рассматривать. В солнечных и лунных лучах. Во время штопки. В момент заваривания боярышника и бузины.
Мужчина начал прихорашиваться, надевая поверх рубашки серый однобортный шерстяной жилет, и неуклюже ухаживать. Приносил с полей первые подмерзшие цветы, а из города – гостинцы. В одну из поездок купил коралловые бусы и золотые серьги за целых три рубля. Ведь негоже и даже грешно молодой женщине ходить без серег. С восторгом описывал увиденный красный «Мерседес», особняк Славянского, напоминающий московский терем со множеством парапетов и горниц, и доходный дом присяжного поверенного и виноторговца Бендерского:
– Ты только себе представь это великолепие. Издалека напоминает ажурную скатерть, сплетенную из тысячи рельефных, выпуклых и вогнутых столбиков. А какие колонны, лепка, башни!
Марта кивала, высоко поднимала сито, пылила мукой и рисовала пальцем описанные Иваном загогулины. Мысленно возвращалась к Отто, нахваливавшего тот самый особняк, когда он еще только строился, а реклама в киевских газетах уже обещала шестикомнатные апартаменты в аренду за две тысячи рублей.
В тот день мальчишкам досталось невиданное лакомство – сухое варенье, стоившее сорок копеек за пакет. Отец подчеркнул: такие деньги получают грузчики угля за целый день работы. Дети богобоязненно делили поровну кусочки фруктов и ягод, сваренных в меду, и пытались угостить Марту. Женщина не могла проглотить ни кусочка и с тоской вспоминала, как подобную сумму еще полгода назад они с Отто отдавали за входной билет в «Шато-де-Флёр» даже не задумываясь.
Она преданно следила за детьми. Оберегала от кипящих чугунов, талой воды, испуганных лошадей. Не отпускала на колокольни, на речку и крышу. Младший ходил за ней по пятам, а старший со временем тоже принял и начал делиться произошедшим в школе. Как-то раз признался в ненависти к Закону Божьему и пожаловался на учительницу, регулярно таскающую за уши, ставящую на колени на верхние ребра парты и оставляющую без обеда. Вчера, к примеру, поколотила указкой за то, что не смог прочитать слово «благоутробие». Марта с трудом дождалась вечера, усадила Ивана под иконами и предложила учить ребенка дома. Тот сперва заартачился, принял сторону учительницы, но женщина удивленно подняла вверх одну бровь:
– Что бы ни случилось, всегда стой на стороне ребенка!
За ужином Иван рассеянно ел картошку в мундире, высыпанную горкой на стол. Рьяно макал в соль, кусал на манер яблока и сверлил взглядом не то шесток, не то подпечник. Чисто умытые и притихшие дети в этот раз не донимали вопросами. Не толкались локтями и не просили Марту повторить рождественский стих: Advent, Advent, ein Lichtlein brennt…[16] Под конец ужина хозяин кивнул: «Будь по-твоему» – и нанял на обработку огорода вдову, жившую по соседству. Свободная теперь от бесконечных полевых работ Марта стала давать мальчишкам уроки письма, арифметики и немецкого языка.
В апреле, когда снег размяк и стал напоминать маргарин, показались макушки крокусов, а лед раскололся на многоугольники, Иван провел обряд «отмыкания земли». На следующий день деревню огрели поздние заморозки, и семья для согрева легла вся вместе. Печь нехотя постанывала, хотя хозяин уже дважды подбрасывал дрова. Дети кашляли. Марта попеременно выпаивала их отваром из коры калины и чаем с мать-и-мачехой. Прикладывала к тощим грудям лепешки из меда, масла и муки, а сверху – толстый слой старой ваты. В полночь упала без сил и затряслась не то от усталости, не то от холода.
Иван тоже не спал. Его будоражил запах Марты, ее учащенное дыхание и изящный силуэт в свете половинчатой луны. Каждый ее жест, шаг, покачивание бедер. Встав в очередной раз расшевелить печь, прилег не с противоположной стороны, а рядом. Обнял, пытаясь согреть всю-всю: и плечи, и грудь, и ледяные стопы. Она напряглась, подобралась, притворилась мертвой. Иван, не в силах больше сдерживаться, резко развернул ее и поцеловал. Его губы, невзирая на окантовку из усов и жесткость бороды, оказались теплыми, настойчивыми, с привкусом лесного ореха. Женщину будто окатили кипятком, и неожиданно для себя она ответила на поцелуй.
Иван зарылся в точеную шею и ощупал кожу языком, оставляя вмятины. Шепнул на ухо непонятное «шаленію від тебе» и назвал «крихтою», «полуницею», «скарбом». От него пахло табаком, холодной полынью, ладаном, золой, керосином. Его огромные мозолистые руки нервно двигались под сорочкой, а добравшись до груди, сошли с ума. Обласкали соски и розовые ареолы, решительно спустились ниже, задевая нежную выпуклость живота и абсолютно гладкий лобок. Не поверив ощущениям, сбросил одеяло, подсветил лоно луной и обезумел. Марта вспомнила о своей особенности и стыдливо сжала ноги.
Она привыкла, что муж играл на ее теле, как на скрипке, легкую жигу или мюзет. Затевал фигуристую прелюдию, прижимая закругленными подушечками пальцев фибры, словно струны к грифу. Аккуратно проникал, не доставляя ни особого дискомфорта, ни удовольствия. Этот действовал по-другому. Властно подминал под себя. Зарывался лицом то между грудями, то между бедрами. Заполнял без остатка. Женщина впервые ощущала себя внутри тесной, ранимой, слишком отзывчивой и рьяно отвечала на ласки, забыв обо всем на свете. О смерти Отто, приболевших детях и агонии зимы. О том, что над головой – чужая соломенная крыша, на столе – непривычный по вкусу хлеб, а на иконах – совсем не тот Бог. Неожиданно Иван сменил траекторию движений, обнаружив внутри крайне чувствительную точку, и стал двигаться прицельно. Марта сперва растерялась от неожиданных ощущений, а потом запрокинула голову и вскрикнула.
Утром женщина усердно прятала глаза. По-прежнему беседовала с печью, колдовала над борщом, выжаривала сало, разыгрывала кочергой мелкие угли. Шелестела картофельными очистками и луковой шелухой. Подолом. Старалась двигаться бесшумно, чтобы не разбудить детей. Трогала их лбы и радовалась спавшему наконец жару. Иван выглядел счастливым. Едва перекрестившись, побежал за водой и наносил полную бочку, зная о еще не до конца освоенном коромысле. Накормил скотину. Сменил шапку на весенний картуз и сбрил бороду. Марта впервые увидела его волевой подбородок, белозубую улыбку и красиво очерченные губы. Всякий раз, захаживая в дом, ласкал женщину взглядом, продолжая начатое ночью. Пытался заглянуть в глаза и убедиться, что не жалеет и наслаждалась так же, как и он. Марта упрямо поворачивалась спиной, а потом подошла вплотную и попросила:
– Купи, пожалуйста, саженец сливы.
Он растерялся, ожидая от женщины более важных слов. Вместо этого она села у окна перебирать гречку.
– Любишь сливы?
– Просто слышала, если хочется покаяться, но не желаешь делиться своим грехом со священником, следует посадить сливовое дерево.
Иван сжал кулаки и выбежал во двор, хлопнув сенной дверью, но с того дня каждую ночь ложился рядом, заставляя снова и снова ощущать нечто схожее с прорывом плотины или движением волны, достающей гребнем до верхушки скалы.
В Вербное воскресенье землю укрыл ситец из зеленой травы, и Иван купил для Марты вышитую сорочку с пышными рукавами, корсетку, плахту и запаску. Все новое, дорогое, по размеру. Когда оделась, залюбовался и сравнил красоту с красотой икон Иверской и Казанской Божией Матери. Все также помогал по дому, что было не принято: чистил картошку, стирал, прячась за печью, учил ее украинскому языку и учился у нее немецкому. Содействовал в мытье головы свекольным квасом или водой с травами и веткой святой вербы. Помогал вязать очипок[17] и кибалку[18]. Марта благодарила и при случае бежала в «царство мертвых» к деревянному кресту. Обнимала его двумя руками и шептала покаянное:
– Любимый, ты не подумай. Я его не люблю. Меня нельзя заставить любить.
Отто уже ничего не думал. Его душа была далеко и в то же время очень близко…
К лету Марта научилась ходить босиком и перешла с землей на ты. Потихоньку освоила язык цветов и птиц. Раскрылся мак и шиповник – пора топить печь. Распустился картофель – значит, уже шесть утра. Вьюнки спрятались – к дождю, лужи окрасились в зеленый цвет – к засухе. Женщина стелила на Троицу аир и обряжала с детьми купальскую Марену. Для ингаляции приловчилась использовать раскаленный кирпич, внутрь которого прятала лекарственные травы. Для компрессов – угольный порошок, смешанный с тертым картофелем. Подружилась с печью и научилась с ней разговаривать, точно с человеком. Блюда, требующие долгого томления, теперь ставила в самую глубь. Ягоды па́рила. Молоко топила. Пшенную кашу оставляла на всю ночь. Рисовую доводила до легкой розовинки. Прежде чем ставить противень с пирожками, распыляла горсть муки. Горит – значит, для пирогов еще слишком жарко. Разобралась с овсяными блинами и сковородниками. Освоила выпечку хлеба и, отправляя его в печь, ненадолго поднимала подол, а готовность определяла по звуку. Играет бубном – значит, пропекся. Приловчилась к коромыслу и теперь за водой ходила правильно: два ведра – в левой руке, коромысло – в правой. С особым удовольствием кормила пшенкой несушек и делала это так грациозно, будто не сорила крупой, а рисовала ею картины или серебрила пруд. Ее лицо, непривычное к загару, обветрилось, а кожа рук загрубела из-за бесконечного мытья посуды солью, песком и листьями лопуха. Пол приходилось смазывать разведенной глиной, терпеливо ждать, когда подсохнет, и только потом стелить тканые дорожки и раскладывать между ними чабрец.