Ирина Голунцова – Десять погребальных нот (страница 44)

Каждый раз, когда он смотрел на Го Бао, перед глазами вставал пожар и рынок работорговцев, обратившийся в пепелище. Хань Цзишэ не мог задержать на Го Бао взгляд дольше, чем на несколько секунд, а запах гноя, пота и сукровицы не позволял забыть о кошмаре, который, похоже, не спешил заканчиваться. Единственное, что себе мог позволить Хань Цзишэ, – это проветрить голову рядом с храмом, поскольку страх не позволял ему уйти куда-то одному.

Это беспокоило не меньше. Юнь Сяо продолжал поиски Хань И, Шу Дуньжу тоже где-то пропадала, а Хань Цзишэ ничего не оставалось, кроме как сидеть в заброшенном храме и помогать старику Ли. От него не было никакой пользы. Помощник лекаря даже посмеивался над его нерешительностью, однако Хань Цзишэ пропускал его подтрунивания мимо ушей.

А вот чего он действительно боялся, так это Хэй Учана. Хань Цзишэ отчаянно перебирал в голове все воспоминания о духах-чиновниках Учанах, сопровождающих души на пути в Диюй и зачастую чинящих неприятности: один любил играть с людьми, другой – охотиться на них. И ему не повезло встретиться с последним.

Как бы его ни утешала Шу Дуньжу, он не верил, что Хэй Учан выбрал его в качестве симпатичной мышки для игр в лабиринте из огня и костей. Если бы это был Бай Учан, Хань Цзишэ ещё бы согласился с такой вероятностью, но не сейчас.

«Но что тогда было нужно этому монстру? Почему именно я? Если он привёл меня к Тянь Цзе, то наверняка видел, как я общался с ним на рынке. Значит, он видел меня до этого. Может, ему чем-то не угодил Тянь Цзе?.. Тогда почему он не носился за Го Бао, а прицепился ко мне?»

От множившихся вопросов не становилось легче. Хань Цзишэ пытался бежать от тяжёлых дум, ухаживая за Го Бао, которому не становилось лучше. Он всегда недолюбливал этого ворчуна, но глядя на него сейчас, наблюдая, как он мучится и отчаянно борется за жизнь – даже после смерти, – Хань Цзишэ погружался в тоску.

– Не помирай, слышишь. Иначе все твои деньги достанутся твоей бывшей.

Собственные шутки не казались смешными, скорее, удручающими и неуместными. И как бы Хань Цзишэ ни пытался верить в лучшее, его преследовало дурное предчувствие, которое разбудило его во мраке холодного утра.

В храме царила тишина, и, только прислушиваясь, он улавливал шорохи чужих шагов, – похоже, люди собирались на молитвы в знаменательный день как можно раньше. Тело уже привыкло к ночам на жёсткой циновке, поэтому ломота не стала для Хань Цзишэ сюрпризом. Однако, приподнявшись на локте и прислушавшись, он поразился царившему спокойствию. Что же его могло потревожить? Могильная тишина?

Да. Его потревожила тишина. Потому что все минувшие ночи он привык к тихим стонам и сдавленному хрипу Го Бао, а теперь тот не издавал ни звука. Сердце упало от безрадостной мысли, но Хань Цзишэ быстро взял себя в руки, не давая страху завладеть головой. Он спокойно поднялся, с будничной неспешностью зажёг лампу и, когда тёплый свет оранжевого огонька разогнал мрак по углам, присел на край кана.

Таким умиротворённым и расслабленным Го Бао не выглядел никогда. Если бы не бледная, почти прозрачная кожа, синяки под глазами и нездоровая синева губ, можно было подумать, что он просто отдыхает.

Хань Цзишэ смотрел на него, словно на фотографию, которую нужно тщательно изучить, прежде чем сделать вывод. Всё, на что его хватило, – это приложить пальцы к шее Го Бао и нащупать артерию, по которой сердце качало кровь. Не было ни пульса, ни слабого дыхания, даже привычного нездорового тепла.

Хань Цзишэ убрал руку. Пальцы случайно задели одеяло, а затем нерешительно ухватились за ткань. Поднявшись с кана и с дёрганой педантичностью поправив рваное одеяло, словно опасаясь, что Го Бао мог замёрзнуть ещё сильнее, Хань Цзишэ выпрямился и, нервно выдохнув, вышел из комнаты.

Он поспешно выскочил из храма, будто хотел выбросить осиное гнездо, пока из него не вылетели разъярённые насекомые. Стараясь издавать как можно меньше шума, он сбежал по лестнице и, остановившись на дороге, глубоко вдохнул прохладный воздух. Небо едва посветлело на горизонте, что позволяло лишь не сбиться с тропы в роще. Но как бы Хань Цзишэ ни хотел сохранять благоразумие, эмоции вырвались наружу, побудили броситься в чащу и спрятаться за первым попавшимся деревом.

Прижавшись к шершавому стволу, он позволил слезам хлынуть так, словно кто-то плеснул ему в лицо перцовой настойкой. Схватившись за волосы, Хань Цзишэ опустился на землю и тихо зарыдал. Ни звука не сорвалось с губ, хотя хотелось громко кричать и срываться на истошные вопли. Почему этот самоуверенный старый дурак поддался благородному порыву и бросился спасать совершенно незнакомого человека?! Теперь они оба мертвы!

Лишь удостоверившись, что сердце Го Бао не бьётся, Хань Цзишэ понял, что мог себя обманывать и насчёт Хань И. Если он не почувствовал, как исчезает её дыхание и останавливается сердце, разве это исключало её смерть? Разве она не могла испустить дух, пока он, как дурак, едва вышедший из соломенной хижины^[112], занимался бесполезными глупостями?! Только слепая вера давала ему уверенность в том, что такая сильная женщина, как Хань И, жива и тоже пытается найти его. Но ведь Го Бао куда сильнее и выносливее Хань И, намного опытнее и, наверное, мудрее, и тем не менее лежит сейчас мёртвый, проиграв в схватке со смертью.

Что же говорить о Хань И?

Из горла вырвался тихий стон, напоминающий скулёж раненого зверя. Прикрыв ладонями лицо, чтобы хоть немного заглушить издаваемые звуки, Хань Цзишэ зажмурился. Так погано он себя чувствовал, когда получил весть о смерти отца. Он оказался не готов вновь испытать подобное и теперь захлёбывался в собственном горе. У него никого не осталось, никого. На Шу Дуньжу нельзя полагаться, она могла дать ему цель, но не чувство уверенности и спокойствия.

А поиски Хань И… раз Юнь Сяо продолжал её искать, означало ли это, что надежда всё ещё есть? Или же он гонялся за ней, как за призраком, пытаясь выдать свои догадки за реальность?

«Нужно смириться. Она мертва», – с трудом позволил себе эту мысль Хань Цзишэ. Даже если Хань И жива, он лучше порадуется столь приятному сюрпризу, чем будет напитываться ложной надеждой, как ядом, который в конце концов его погубит.

Мертва. Хань И мертва. Мертва, мертва, мертва…

Он отчаянно пытался вдолбить себе это в голову, повторяя слова, словно мантру. Мёртвых не спасти, мёртвые ушли, мёртвые отправились на новый круг перерождения. В конце концов, мёртвым не придётся больше мучиться, искупая свои грехи, они обретут новую жизнь и не будут ничего помнить о минувшей. Его отец, Хань И, Го Бао и даже Тянь Цзе найдут для себя утешение в новом мире, столкнутся с совершенно другими трудностями и…

«Но я-то буду помнить их. И любить… мне-то какое от этого утешение?»

Эта мысль вызвала новый поток слёз. Хань Цзишэ уронил голову на колени и прорыдал до тех пор, пока ночная тьма не сменилась серым предрассветным полумраком. Когда слёзы закончились и в груди стало немножко легче, Хань Цзишэ лениво обернулся к храму. Нет, подумал он, видеть остывшее тело Го Бао сейчас просто невыносимо. Собрав с кустов росу, Хань Цзишэ смыл с лица солёные дорожки высохших слёз и направился к городу.

Он брёл, словно в тумане. Холод забирался под тонкую одежду, которую Шу Дуньжу дала ему на замену вычурному ханьфу. Наверное, если бы вскоре не показалась улица, где люди единым потоком шли в одном направлении, Хань Цзишэ махнул бы рукой на возможность заполучить простой проход через пятое судилище и забился бы в какой-нибудь тёмный угол. Ему хотелось просто рухнуть и ничего не делать, смотреть пустым взглядом в небо, затянутое тёмно-серыми облаками.

Но прогулка была куда лучшим решением, чем возвращение в заброшенный храм, где не то что Сэньло-ван не услышит его молитвы, а даже помощник лекаря Ли не поможет похоронить Го Бао.

Толпа вывела Хань Цзишэ к храму, в котором поклонялись великому Сэньло-вану, но к нему, разумеется, было не подойти. Как он успел заметить, в городах судилищ находилось обычно четыре храма: судьи города и минувшего судилища, судьи следующего судилища, властителя мёртвых Дицзан-вана^[113] и великого Нефритового императора.

Решив не толкаться среди причитавших людей, Хань Цзишэ, спросив дорогу, добрёл до храма Нефритового императора, где оказалось значительно меньше посетителей. Многие люди, повстречавшиеся на пути, со снисхождением и недоумением отмечали, что молитвами великому Юй-ди не добиться освобождения от грехов, поскольку тому нет дела до ничтожных грешников.

После долгих шичэней Хань Цзишэ наконец вошёл под сень резных ворот пайлоу, украшенных иероглифами с молитвами и просьбами. Просторный двор храма был вымощен гладким камнем, отполированным множеством ступавших по нему ног, в воздухе витал сладковатый дым благовоний из смеси сандала, алоэ и других трав, сжигаемых в древних курильницах.

Это место помогло сбросить с души удушающую тяжесть. Хань Цзишэ искал не спасения от испытаний судилищ, а обычной тишины. Он никогда не относил себя к верующим, но подумал, что ему стоило зажечь палочку благовоний и помолиться о Го Бао, чтобы его душа обрела покой. Внутри храм Нефритового Императора оказался столь же просторным и отчасти вычурным, как и место поклонения Сэньло-вану. Была в этом какая-то циничность. Умершие души молились им, как себе подобным, – это как если бы простой смертный молился чиновнику или Его Величеству.