Ирина Дегтярева – Новобранцы холодной войны (страница 3)

Объединение было возможно в двадцатые годы начала двадцатого века. В веке нынешнем пример создания Иракского Курдистана продемонстрировал, что надо ставить более реальные цели и добиваться автономии в рамках одного государства, не пытаясь склеить земли курдов на стыке границ четырех стран. По этому пути сейчас устремились и сирийские курды, но пока не так успешно, как их собратья из Ирака.

РПК, во всяком случае радикальная ее часть, хотела продолжения прежней линии – террористические акты из оппозиционных окопов. В глубине души Мансур оставался приверженцем этих идей, несмотря на то что Бахрам отказывал курдской молодежи, и Мансуру в их числе, в пылкости настоящих борцов и мстителей за множество курдов, пострадавших от турецких властей и спецслужб. И все же Мансур был таким. Он не забыл о гибели матери от рук MIT.

– РПК все еще сильная организация, и в особенности ее боевое крыло, – сказал Бахрам, проведя рукой по своей щеке, словно пытался разгладить многочисленные морщины, наслоения неумолимого времени. – Но разочарование… Во всем уже сквозит разочарование. Подпитывают силы энтузиазмом молодежи…

– Ты же сказал, что молодежь уже не та, – мгновенно среагировал Мансур не без ехидства.

– Слышал такое высказывание: «Родители учат детей разговаривать, а потом дети родителей учат молчать»? – Бахрам раздраженно дернул плечом, будто собирался снять с плеча невидимый глазу автомат Калашникова и завершить разговор кардинально. – Я, конечно, не твой отец, но воспитывал тебя. Ты пытаешься сейчас со мной провернуть этот маневр. Но лучше тебе помолчать и послушать, как и должно. Жизнь вне мусульманского общества дурно повлияла на тебя. Ты не уважаешь старших.

Мансур поднял руки в жесте покорности, но с улыбкой циничной и насмешливой.

– Молодежь полна энтузиазма, – с подозрением покосился на него Бахрам. – Но это глупый, бездумный энтузиазм, когда просто есть желание участвовать в любой заварушке ради быстрого успеха, шумихи – сейчас это модно. Но нет серьезности, нет глубокого понимания целей нашей борьбы, нет идеи, она растаяла как дымок от печных труб над домами вдоль Босфора, едва подул слабый ветерок. А ветерок этот сейчас все усиливается, и дует он с Запада. Американизация во всем. Облегченная жизнь. На все надо смотреть проще, призывают нас англосаксы. Easy life – так это звучит.

– Не знал, что ты говоришь по-английски, – не удержался от колкости Мансур и тут же подался назад, когда Бахрам, забывшись, замахнулся, чтобы дать ему оплеуху.

Страх, промелькнувший в глазах Мансура, вполне удовлетворил Бахрама.

– Помнишь, какая у меня рука тяжелая? Вот и помолчи, мальчишка! Бездумность во всем эта самая легкость. На самом деле за ней кроется сила и продуманность западного мира. И нашей молодежью манипулируют. А мы позволили, допустили…

– Когда уж вам было воспитывать молодежь, вы были поглощены борьбой и не видели того, что у вас творится под носом. – Мансур на всякий случай встал и прошелся по комнате. За ним летел шлейф табачного дыма. – Не расстраивайся. Такие проблемы с молодежью везде. И в России.

– Но их молодые люди сейчас отчаянно сражаются добровольцами на Донбассе, – напомнил сведущий Бахрам. – И все там идет к большой войне.

Мансур с удивлением взглянул на старика. Он думал, что тот не видит дальше своего носа и не слишком интересуется международной политикой и новостями.

– Может, в этом заключается парадокс? – Он затянулся сигаретой, докуренной почти до фильтра. – Ты не прав, старик, в том, что всей нашей молодежи нужна шумиха и сиюминутная слава. Всегда есть среди молодых такие, как в России, которые не плывут по течению вместе со всеми. Конечно, их затронула оболванивающая политика Запада, которую насаждают везде через интернет и соцсети. Стало меньше образованных, разговаривают они в большинстве своем, как неандертальцы. Нас ведет вперед то, что дано нам Богом, то, что мы воспринимаем сердцем, а не разумом, есть высшая справедливость и правда. И за нее стоит бороться.

– Ты говоришь о патриотизме, – неожиданно заключил Бахрам. – Это чувство необъяснимое. Наверное, мы как кошки, привязанные к дому. Любим землю, где родились, где могилы наших предков. Инстинкт это или Аллах нас наставляет делать так…

– Но у курдов нет своей земли, – напомнил Мансур с грустью.

– Мы любим Турцию как свою землю. – Бахрам накинул на плечи защитного цвета куртку, покроем напоминающую ту, в которой щеголял Фидель Кастро. – И она для нас своя. Так же, как Ирак или Сирия – родина для иракских и сирийских курдов. Но это ничего не меняет. Желание обрести свою собственную землю, пусть не для себя, а для своих детей, все же витает до сих пор в воздухе. И здесь, в Стамбуле, и особенно в горах. Там сконцентрировались все самые ярые бойцы и руководство партией. Я туда не ездил, но сюда приезжали парни оттуда, рассказывали о тамошних обычаях, веяниях, темах разговоров за чашкой кофе.

– Что-то последнее время не слышно про громкие теракты, устроенные РПК. Или они там только кофе попивают? – попытался спровоцировать старика Мансур.

– Не волнуйся, сам поучаствуешь в организации акций, – колючим взглядом поглядел на него Бахрам. Встал с кряхтением с подиума и вынул из шкафчика у окна бутылку раки. – Выпьем?

Мансур кивнул, вспомнив, что отец любитель этого анисового пойла. Он утверждает, что это изобретение иракцев, поэтому правильнее называть его на арабский манер – арак.

Разбавленный водой крепкий напиток молочно белел в узких стаканчиках на низком грубоватом столике. Мансур выпил без удовольствия, он предпочел бы обычную водку.

– Ты где остановишься? – спросил Бахрам, скривившись от выпитого. – Тебе придется подождать, пока я выясню насчет родни Секо. Ты же хочешь с ними встретиться?

– Мне надо, чтобы встреча получилась как бы случайной. Ты понимаешь? Не надо со всеми. Я не родословную его собираюсь изучать. Мне необходимо передать сердечный привет Секо от кого-то из его близких, чтобы был повод познакомиться ближе с самим Секо там, в горах. Я не собираюсь прозябать в рядовых бойцах РПК. Конечно, положение моей матери и Аббаса не перешло мне по наследству, но я даже в юные годы вращался в высших кругах боевой группы подполья в Стамбуле, понимаю, как все работает, некий опыт имею. Смысл мне начинать все с низов?

Бахрам кивнул, понимая, что Мансур прав. Тем более видел, насколько он изменился. Перед ним сидел высокий худощавый мужчина, явно долго и много тренированный, с широкими плечами. Едва Бахрам представил его себе с автоматом Калашникова в руках, воображаемая картина впечатлила старого курда. Такой и пулемет ручной унесет. Никакие сошки не понадобятся, от бедра стрелять сможет.

Мансуру категорически не рекомендовали останавливаться у Бахрама. Лишние встречи с теми, кто мог его узнать, ни к чему хорошему не приведут, особенно с учетом того, что среди курдов нередко попадаются стукачи. Чаще всего они это делают поневоле, однажды попав в полицию, получив там по полной программе и подписав согласие на сотрудничество. Но если заложат, то вся многолетняя подготовка насмарку, да и встанет вопрос посерьезнее: удастся ли выжить? Если его возьмут, сопоставят некоторые факты, всплывет то, что он сын Марека Брожека – Горюнова, российского разведчика… Ему надо как можно быстрее уносить ноги из Стамбула. Этот город должен был стать транзитным на пути Мансура в Иракский Курдистан. Однако он по своей инициативе подзадержался и даже остался ночевать у Бахрама.

Авдалян, агент СВР из русского батальона, настоятельно советовал заручиться поддержкой кого-то влиятельного, приближенного Карайылана, чтобы не засиживаться в рядовых бойцах. Авдалян и, разумеется, отец, который на базе в горах Кандиль общался лично с Карайыланом и от него не таил свою принадлежность к российским спецслужбам, навредили бы Мансуру своими рекомендациями. Отец несколько раз говорил о Секо – телохранителе Карайылана, а поскольку болтать лишнего он не любил, то это упоминание можно было считать подсказкой. И Мансур решил подсуетиться еще в Стамбуле, потому что в Ираке уже такой возможности не будет. Там строгая субординация, к Секо так запросто не подойдешь, желая познакомиться, требуется очень веский повод.

Уже к вечеру Бахрам обладал всей необходимой информацией.

– Тебе повезло. – Он зашел в комнату со свертком, пропитавшимся маслом, и положил его на стол. От лахмаджуна в промасленной бумаге сильно пахло чесноком и мясом. – Но тебе придется сейчас резко заболеть.

– Если я слопаю весь лахмаджун, то и в самом деле заболею, – хмыкнул Мансур, азартно разворачивая сверток. – А я слопаю! – Он свернул в трубочку подобие пиццы, только на турецкий манер – острой, чесночной, мясной. – Соскучился по стамбульской уличной еде. Так что там я должен изображать и зачем?

– У Секо только один родственник, вернее, родственница – Кинне Кара. Любимая сестра. Мне нашептали люди из ее окружения, что он для нее готов в лепешку разбиться. Когда сам ушел в Ирак, ее отправил во Францию. Она окончила Сорбонну. Хотела участвовать в движении РПК, но Секо категорически против. Работает Кинне в медицинском центре Анадолу – это элитное медицинское заведение. Функционирует при поддержке университетской клиники Джонса Хопкинса в США. Лечат иностранцев, один из лучших госпиталей в мире. Но своих она тоже лечит, причем бесплатно.