Ирина Чубас – Клубок судеб. Книга первая: Второй шанс (страница 3)

— Ничего не видно, — сказала она, вглядываясь в темноту. — А вон... машина стоит, у ихнего дома. Не пойму какая. Не пожарная. Маленькая, белая.

Катерина Фёдоровна подошла к ней, тяжело дыша, и тоже выглянула. Помолчала. Потом выдохнула коротко и страшно:

— Скорая.

Они оделись за минуту. Не сговариваясь — молча, в темноте, натыкаясь друг на друга и на углы. Таня натянула джинсы прямо на голое тело, стащила с вешалки первую попавшуюся кофту. Обулась на босу ногу в резиновые сапоги, стоявшие у порога.

Они выскочили на улицу.

И увидели.

У дома Степана стояла карета скорой помощи. Двигатель работал на холостых, фары светили в кусты сирени, выхватывая из темноты каждый листок, каждую тень. Медбрат уже закрывал заднюю дверцу. А Тонька голосила, стоя на крыльце, в одном халате нараспашку, трясясь и размазывая слёзы по щекам. Голосила так, будто её резали.

Катерина Фёдоровна и Таня подбежали к машине. Таня заглянула в окошко.

И увидела дядю Степана.

Он лежал на носилках, бледный, как та простыня, которой его укрыли, с закрытыми глазами. Лицо его было серым, впалым, с мелкой сеткой морщин, которых Таня раньше не замечала. Губы синие. Рука безвольно свисала вниз, и на внутренней стороне локтя торчала игла капельницы.

— Что случилось? — вскрикнули они почти в один голос. Таня — высоко, со страхом. Катерина Фёдоровна — глухо, с горечью, потому что она уже знала ответ, но боялась его услышать.

Врач — молодой, с усталыми глазами, в очках, съехавших набок — повернулся к ним.

— Сердечный приступ, — сказал он коротко, без эмоций. Смотрел не на лицо, куда-то в бланк, который держал в руках. — Пожилой мужчина, токсическая кардиомиопатия на фоне хронической алкогольной интоксикации. А вы кто?

— Я соседка, — быстро сказала Катерина Фёдоровна. — А это вот племянница его. Родная племянница, из города приехала.

Врач поднял глаза, перевел взгляд с одной на другую.

— А вот эта орущая женщина, — он кивнул в сторону крыльца, где Тонька продолжала заливаться, прижимая руки к груди, — это его жена?

Катерина Фёдоровна помолчала ровно столько, чтобы ответ прозвучал весомо.

— Это его сожительница, — сказала она. И каждое слово в этой фразе было как пощёчина.

Врач кивнул, не выказав ни удивления, ни интереса.

— Мы ему оказали первую помощь, сделали уколы. Он сейчас уснул, состояние тяжёлое, но стабильное. — Он помолчал, почесал переносицу. — Нам нужны его документы. Паспорт, полис, СНИЛС. Без них мы не можем оформить госпитализацию.

— Сейчас я поищу, — сказала Таня.

И побежала.

Она влетела в дом Степана — тот самый дом, из которого ушла несколько часов назад с криком «вон отсюда». Порог, где споткнулась, вылетая. Коридор, где висело дядино пальто, старое, с продранным локтем. Кухня, где стояла та самая злополучная банка с опятами — теперь пустая, с мутной жидкостью на дне, забытая на столе. Тонька попыталась преградить ей дорогу, растрёпанная, с красными глазами, сжимая в кулаке какой-то носовой платок.

— Куда? — заверещала она. — Куда прёшь, чужая? Здесь всё моё, поняла? Я здесь хозяйка, не лезь!

Таня не ответила.

Она просто оттолкнула Тоньку — не сильно, спокойно, по-житейски. Ладонью в плечо. Тонька пошатнулась, вцепилась в косяк и захлебнулась своим криком. А Таня пошла дальше. В комнату дяди. Туда, где пахло лекарствами, потом и чем-то кислым, давно не проветриваемым.

Она перерыла всё.

Шкаф — пусто, только рубашки, сложенные неровными стопками, и старый галстук с пятном. Комод — ложки, вилки, какие-то квитанции, фантики. Под кроватью — пыльные тапки и пустая бутылка из-под водки. Уже не горько. Уже привычно.

Паспорт нашёлся в старом чемоданчике. Тёмно-коричневый, с вытертыми углами, запертый на сломанный замок, который даже не щёлкал. Таня дёрнула — открыто. Внутри лежали документы, старая фотография тёти Даши (молодая, смеётся, платок сполз на плечо) и засохший колосок, перевязанный синей ниткой. Таня схватила всё, что нужно, не глядя, и выскочила обратно.

На улице она передала документы врачу.

— В какую больницу повезёте? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Врач назвал номер. Девятая. Таня запомнила не цифру — она запомнила лицо врача, усталое, с мешками под глазами, и его очки, которые всё норовили съехать.

Врач сел в машину. Дверца хлопнула. И скорая уехала, мигнув фарами на повороте, растворилась в ночной темноте, и только красные огоньки долго ещё мелькали среди тополей.

Тонька осталась на крыльце. Она бегала, орала, топала ногами в шлёпанцах. Стала оскорблять Катерину Фёдоровну: «Старая карга, везде свой нос суёшь». Стала оскорблять Таню: «Городская шлюха, приехала наследство делить, да ничего тебе не достанется, поняла? Ничего!».

Но они не стали её долго слушать.

Катерина Фёдоровна взяла Таню за локоть. Повернулась. И они пошли домой. Молча. Не оглядываясь. Тонькин голос тонул за спиной, удалялся, становился тоньше, превращался в жужжание комара — злое, надоедливое, но уже не опасное.

Дома было тихо.

Сон пропал. Совсем. Безнадёжно. Таня села на тот же самый табурет у стола, где слушала вечернюю историю про тётю Дашу и про то, как человек тонет. Катерина Фёдоровна поставила чайник. Движения у неё были медленные, тяжёлые, будто каждая ложка, каждая чашка весила в два раза больше обычного.

Они сидели на кухне и не могли успокоиться.

Чайник давно вскипел и остыл. Чай заварился и стал горьким. Катерина Фёдоровна пригубила, поморщилась, отставила чашку.

— Допился-таки, — сказала она глухо. — Сердце не выдержало. Я же предупреждала его, Танюша, я же сто раз говорила: «Степан, ты не мальчик, побереги себя». А он только рукой махал. А теперь... — она не договорила. Сморгнула. Промокнула уголок глаза кончиком платка, который вдруг откуда-то взялся в её руке.

— Ничего, — ответила Таня. Голос у неё был чужой, не свой — твёрже, чем она ожидала. — Я завтра пойду в больницу. Всё разузнаю. Поговорю с врачом. Узнаю, когда можно навещать. Что нужно привезти. Я не брошу его, Катерина Фёдоровна. Не сейчас.

Катерина Фёдоровна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Как смотрит врач на пациента, у которого вдруг проявились признаки выздоровления. Потом кивнула.

— Вместе поедем, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я утром ему гостинцы соберу. Бульон сварю, курочку, белую. Печенье своё, рассыпчатое. Он его всегда любил. Может, хоть это... — она запнулась. — Может, хоть это его достанет. Там, за той стеной, где всё болит.

Помолчали.

— А сейчас давай-ка пойдём спать, — Катерина Фёдоровна тяжело поднялась, взяла со стола обе чашки и понесла их к раковине. — Утро вечера мудренее. Мудренее, Танюша. Так мой дед говорил. Он три войны прошёл и всегда доживал до утра. И мы доживём.

Таня кивнула.

Она поднялась наверх, в свою сеновалку, легла лицом в подушку и долго смотрела в темноту. Спать не хотелось. В голове крутилось: девятая больница, серое лицо дяди, синие губы, и тот колосок, перевязанный синей ниткой. Зачем он его хранил?

Ответа не было.

Была только ночь и тяжёлое, как камень, ожидание утра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.