Ирина Буторина – Кавказский роман. Часть III. Лавина (страница 12)

– Ильяс, племянник моего мужа, – представила его хозяйка, – я тебе, Мариночка, много о нём рассказывала.

Марина действительно вспомнила это имя в числе многочисленных родственников бухгалтерши, но все подробности о нём начисто забыла. Стол был накрыт, и её скромный тортик здесь был ни к чему, так как посредине стола возвышался большой торт, украшенный белыми масляными розочками. Ильяса, худощавого молодого человека лет тридцати, посадили напротив Марины, и Тамара Рамзановна, красноречиво поглядывая на Марину, рассказывала ей, какой это замечательный человек, как хорошо он учился в сельскохозяйственном институте, как ценят его в совхозе, где он работает зоотехником. Ильяс никак не комментировал слова тёти, но всем своим видом показывал, что вполне согласен с потоком тёткиных похвал. «Индюк самовлюблённый», – думала Марина, изредка поднимая глаза на сидевшего напротив мужчину. Она так надеялась устроить с бухгалтершей вечер воспоминаний о славном курорте Ессентуки, а тут надо было слушать о редких достоинствах этого совсем чужого и ненужного ей человека. Потом царица Тамара пустилась в воспоминания о детстве своего замечательного племянника, и из этих воспоминаний выходило, что земля ещё не рожала такого умного и замечательного ребёнка, как он. «По-моему, он сразу родился взрослым», – подумала Марина, в очередной раз бросив беглый взгляд на своего строгого и скучного визави. За всё время этой чинной трапезы Ильяс один только раз открыл рот, чтобы спросить у Марины:

– Тётя говорила, что вы строитель, вам нравится ваша работа?

– Да, конечно, иначе бы я там не работала, – буркнула Марина и опять уткнулась в свою тарелку.

Она не могла понять, чем раздражает её этот человек. Он не был ни хорош, ни дурён собой. Его узкое смуглое лицо несколько портил большой, вислый нос, почти касавшийся жёстких чёрных усов, а ровная, как у военного, спина выдавала в нём сухую и чванливую натуру. Поэтому, когда после съеденного торта стало понятно, что вечер закончился, Марина вздохнула с облегчением.

На другой день к ней в контору прибежала бухгалтерша и, вызвав в коридор, радостно зашептала:

– Ты очень понравилась Ильясу. Я ведь нарочно позвала его, чтобы вы друг на друга посмотрели. Я же цивилизованный человек, я знаю, как надо знакомить молодых. Хорошо ведь посидели, правда?

– Да, хорошо, – односложно ответила Марина, начиная догадываться, к чему ведёт царица Тамара.

– Он скоро зашлёт к тебе сватов, ты не возражаешь? – подтвердила та её догадку.

– Не знаю, – вот и всё, что смогла выдавить из себя Марина.

Ей не хотелось огорчать бухгалтершу, которая искренне желала ей добра, к тому же понимала, что, приди этот молодой человек сватать её к деду, отказаться, как от прошлого жениха, будет сложно.

– Чего ты загрустила? – стала тормошить её бухгалтерша. – С девичеством жалко расставаться или жених не подходит?

– Нормальный мужчина, только строгий очень, – ответила Марина, чтобы хоть что-то сказать.

– Да, это у него есть, но кто из наших мужчин не строгий? Зато он, поверь мне, не злой, я-то его всю жизнь знаю. Когда мы с мужем поженились, Ильясику всего восемь было. Они только что из Казахстана вернулись. Он там и родился.

– Давайте, Тамара Рамзановна, я вам дам знать, когда приходить свататься, – предложила Марина компромиссное решение.

– Хорошо, только долго не думай, таких женихов, как Ильяс, мало.

Всю неделю после этого разговора Марина ходила в раздумьях. Замуж действительно надо было выходить, ей уже пошёл двадцать первый год, то есть по местным понятиям она уже была практически старой девой, но надежда на то, что Алёша всё же приедет, ещё жила в ней. Всё рухнуло в одно мгновение, когда в одно из воскресений, включив утром телевизор, который она смотрела крайне редко, Марина наткнулась на передачу о воинах-интернационалистах, сражавшихся в Афганистане. Там на фоне вертолёта раненный в бою солдат передавал привет маме и своей девушке. После этих слов Марину как током ударило: «Алёша погиб, конечно, погиб, иначе он обязательно нашёл бы меня. Он ведь говорил мне, что ему необходимо выполнить одно важное дело, а сам, видно, вылетел в Афганистан». Слухи о том, что в Афганистане гибнут советские военные, доходили до их села. Как-то, ещё до встречи с Алексеем, ей приходилось слышать разговоры о том, что кому-то из знакомых в другом селе или городе прислали в цинковом гробу тело сына, служившего в Афганистане. Эти разговоры казались провокационными и совершенно неправдоподобными. Война у советских людей была одна, та, которая осталась в далёких сороковых. Марине, как и большинству советских людей, никогда не приходило в голову, что, выполняя интернациональный долг, советские солдаты гибнут в Афганистане тысячами. Сейчас, когда пришло это страшное прозрение, стали всплывать все разговоры на Афганскую тему, и сомнений в том, что её любимый жив, оставалось всё меньше и меньше. «Если бы был жив, то приехал бы», – похоронила Марина Алексея, а ещё через три печальных месяца, устав от непрерывных атак бухгалтерши по поводу сватовства, Марина сказала:

– Пусть приходит.

Свадьбу по местным меркам справляли скромно, пригласив только ближайших родственников, но и их набралось около ста человек. Гостей разместили за длинными столами во дворе их дома, так как ещё во время сватовства выяснилось, что жить молодым, кроме как в доме матери Марины, негде. Семья Ильяса из-за большого числа его сестёр и братьев жила тесно. Главным гостем на свадьбе был Маринин отец, который подарил ей самый желанный подарок: зелёный забор с красивыми железными воротами. Он сделал ей такие ворота, о которых она мечтала давно. Два голубка, целующиеся на их створках, так обрадовали её, что свадьба ей показалась праздником, несмотря на то что одета она была не в то роскошное платье, которое присмотрела когда-то в Грозном. Жених подарил ей на свадьбу скромное белое платье с длинным рукавом и белый прозрачный шарф вместо фаты. Накинув платок на голову, Марина прошлась в лезгинке лебедем вокруг мужа, сказав себе: «Замуж надо, дети будут, дом…»

Когда подошло мгновение отправляться в спальню, Марина на минуту замерла, а потом смело шагнула в неизвестность, памятуя слова тётки и бабушки о том, что надо не противиться тому, что будет делать муж. Когда Ильяс, с таким же строгим выражением лица, с которым сидел за столом, снял с неё платье и прикоснулся к обнажённой груди, она не почувствовала ни волнения, ни испуга. Она просто не противилась. Не противилась и тогда, когда он вошёл в неё грубо и болезненно. «Терпеть можно, – подумала она, – но вот почему, когда меня только поцеловал Алёша, я просто чуть не умерла от счастья, а теперь нет никаких ощущений, кроме боли и неудобства». К счастью, всё очень быстро закончилось, и она услыхала повелительный голос мужа: «Иди помойся». Утром опять всё повторилось – с той только разницей, что в этот раз муж с самодовольной миной на лице предложил Марине убрать запачканную простынь. Дальше покатились дни, наполненные работой, а также заботой о доме и муже. Скоро к этим хлопотам прибавились хлопоты по поводу беременности и, наконец, заботы об их первенце – крохотной, смуглой, как отец, девочке. Дочка появлялась на свет мучительно, без потуг, но с бесконечно болезненными схватками.

– Ты, мамочка, может быть, работала перед родами много, – поинтересовалась акушерка, – что так тяжело рожаешь при таком-то широком тазе?

Марина промолчала. Работала она перед родами много: на стройке до самого декрета и дома, занимаясь внутренним ремонтом дома, чтобы принести ребёнка в чистое помещение. Муж не мешал ей, но и не помогал.

– Это женская работа – приводить дом в порядок, – ответил, когда Марина, замучившись с большим животом и ремонтом, попросила мужа о помощи.

Ильяс после свадьбы сменил работу и устроился в их совхозе помощником главного зоотехника. Ходил он на работу без всяких эмоций, как, впрочем, без эмоций и жил. Все его эмоции заключались в непрерывных нудных выговорах по поводу ведения домашнего хозяйства. С его точки зрения, жена не умела делать ничего, и всему ей надо было учиться. Все свои выговоры он делал бесцветным и скучным голосом, строго глядя жене в глаза. От этого взгляда абсолютно чёрных глаз мужа на душе становилось тошно, и мысль – зачем она пошла замуж за нелюбимого человека? – грызла душу. Похвал работящей и ловкой жене Ильяс не расточал. Он даже никак не прокомментировал появление на свет дочери, сказав только:

– Наша кровь.

Девочка действительно была очень похожа на отца, с такой же смуглой кожей на узком личике. Марина с тревогой всматривалась в носик ребёнка, практически в первый же день обнаружив сходство с отцовским крючковатым носом. У матери сердце кровью обливалось, когда, увидев её дочку, неделикатные люди говорили: «Ну вылитый отец!» – и многозначительно смотрели при этом на красивую мать.

Марина как могла украшала дочку красивыми платьями с рюшками, большими капроновыми бантами, но из-под них на мир смотрело угрюмое, как у отца, лицо дочери.

Марина редко доставала из тайников своей души пережитое и похороненное чувство, понимая, что ничего не вернёшь, к тому же теперь она жена и мать. Кроме этого понимания, вскоре пришло и осознание того, что она является ещё и главным кормильцем в семье. Годы шли, а муж не прибавил в карьере ни одной ступеньки, а соответственно, и ни одного рубля к зарплате. Он точно по часам отправлялся на работу и точно в срок возвращался домой, оставив за порогом дома свою работу. Его никогда не вызывали в совхоз в неурочное время и очень редко давали премию. Однако это совсем его не смущало, и он всё так же ходил с прямой по-военному спиной и носил зимой и летом шляпу с высокой тульей. Шляпа была очень похожа на котелок товарища Саахова из фильма «Кавказская пленница», и Ильяс, надутый и важный, напоминал этот знаменитый персонаж.